Спасите, меня держат в тюряге (ЛП) - Уэстлейк Дональд

– Я завязал с этим, сэр, – сказал я. – Мне потребовалось время, чтобы остановиться. Но теперь с приколами покончено.

– Да. Хмм. – Тук-тук.

Выходит, я выкрутился? Вне подозрений? Я осознал, что наклонился над столом начальника так низко, что чуть не падаю на него. Нет-нет, не надо так. Я отстранился, переступил с ноги на ногу и замер в ожидании.

Тук-тук.

Гадмор вздохнул и прищурился, разглядывая моё лицо.

– Хотел бы я знать, – произнёс он, – почему ты так упорно отрицаешь именно эту проделку.

– Потому что я и правда не делал этого, сэр, – ответил я. – Честное слово не делал. Я бы признался, если б сделал.

– Возможно, – сказал начальник тюрьмы, – вопреки всем доводам, ты говоришь правду.

Надежда ширококрылой птицей взмыла внутри меня над горными хребтами сомнений и отчаяния.

– Но…

Птица содрогнулась, уронив несколько перьев. Неужели зенитный огонь прямо по курсу?

– Я всё ещё не до конца убеждён, – сказал начальник. – К тому же, остаётся вопрос о твоём вспыльчивом поведении тем утром.

– Сэр, я искренне…

– Да, уверен, что это так. Теперь, после твоей небольшой беседы с доктором Стейнером я лучше понимаю, что к чему.

– Да, сэр.

– Однако, что было – то было. – Тук-тук. – Я скажу, как мы поступим, Кюнт.

Я снова подался вперёд, почти не обратив внимание на правильное произношение моей фамилии.

– Сэр?

– Вижу, у тебя нет соседа по камере, – сказал Гадмор. – Я поселю с тобой человека, который, надеюсь, станет для тебя хорошим примером. Его зовут Батлер, и…

– Энди Батлер, сэр? – переспросил я, указав в окно на сад, теперь укрытый снежным покрывалом. – Садовник?

– Верно, – ответил он. – Ты его знаешь?

– Нас познакомил мой бывший сокамерник, Питер Корс.

– Хорошо, – сказал начальник тюрьмы. – Энди Батлер довольно долгое время пребывает в этом учреждении. Он знаком с тонкостями местной жизни лучше, чем большинство других заключённых. Слушай его, наблюдай за ним, бери с него пример – и твои дела пойдут на лад, Кюнт, поверь мне.

– Да, сэр, – ответил я. – Спасибо, сэр.

Сосед по камере – это не так уж плохо. Энди Батлер – славный старикан, с ним не будет проблем.

– И ещё кое-что, – продолжил начальник, и я понял, что птица надежды поторопилась со взлётом, а новый сокамерник – не самая худшая новость за день. – Чтобы ты в полной мере ощутил преимущества соседства с Батлером, я решил на две недели лишить тебя привилегий. Это означает, что ты не будешь работать в спортзале и пользоваться правом свободно передвигаться по территории тюрьмы, которое обычно даётся назначенным на работу.

Две недели. Все рождественские и новогодние праздники. Лишь позже я осознал, что сквозь эту тучу проглядывают солнечные лучи – за эти две недели я спокойно пропущу вторую попытку ограбления банка. Но две недели без Мариан, без доступа ко всему внешнему миру…

Ну, что ж. Две недели – не вечность. Я смогу их пережить.

– Да, сэр, – сказал я. Затем, поражённый жуткой мыслью, уточнил: – А по прошествии двух недель я смогу вернуться в спортзал, сэр?

– Посмотрим в своё время, – сказал Гадмор.

Птица надежды упала замертво. Тяжёлая и холодная – она шлёпнулась в яму моего желудка.

– Да, сэр, – выдавил я.

– Хорошо, Кюнт, – сказал начальник. – Это всё. – Он занёс руку, чтоб бросить моё личное дело в лоток для исходящих документов.

– Сэр! – воскликнул я, ощутив внезапный непреодолимый порыв.

Рука Гадмора, держащая папку с личным делом, замерла, он взглянул на меня с лёгким раздражением.

– Да?

– Сэр, я… – я пытался подобрать нужные слова, чтобы донести свою мысль. – Есть люди, над которыми я подшучивал, когда появился здесь. И если они узнают, что это был я, сэр – не знаю, что они со мной сделают.

– Тебе следовало подумать об этом раньше, – сказал он без всякого сочувствия.

– Тогда я ещё находился под властью своего навязчивого состояния, сэр, – объяснил я. – Но сейчас всё позади, я исправился, вы это обязательно увидите. Но если другие заключённые узнают обо мне и о том, что я творил, некоторые из них могут зайти так далеко, что просто убьют меня.

Этим я привлёк его внимание. Гадмор положил папку, но не в лоток для исходящих.

– Хмм, – протянул он.

– Сэр, если бы вы могли не упоминать за что именно я наказан – то есть про надпись на крыше – обещаю, вы не пожалеете, – сказал я.

Он прищурился.

– О чём ты говоришь?

– О причине наказания, – пояснил я. – Что, если вы скажете, мол, это просто неподчинение, без подробностей. К тому же я этого не делал. И если бы вы могли опустить упоминание об этом… – я замолк, исчерпав аргументы.

– Понимаю, – сказал начальник и задумался столь глубоко, что даже перестал барабанить пальцами. Через некоторое время он принял решение и кивнул. – Это обоснованная просьба, если ты и правда прекратил свои розыгрыши.

– О, я прекратил, сэр!

– Тогда я не стану об этом упоминать, – сказал он. – По крайней мере в течение следующих двух недель.

– Спасибо вам, сэр, – сказал я. – Э-э…

– Да? Что-то ещё?

Я не был уверен, насколько он осведомлён о возможностях сообщества трасти.

– Сэр, это касается трасти из числа заключённых, работающих в вашей канцелярии…

– Я понял тебя, Кюнт, – перебил он и неожиданно грубо ухмыльнулся. – Я, представь себе, в курсе, что и как делается в моей тюрьме.

«Ну, и да и нет», – подумал я.

– Спасибо, сэр, – сказал я ещё раз.

29

Ради того, чтобы завоевать расположение и сочувствие Энди Батлера, мне пришлось рассказать ему чёртову уйму правды – в основном о розыгрышах, что я устраивал в тюрьме. Он должен был понять, почему начальник тюрьмы Гадмор так уверен, что именно я оставлял послания: «Спасите, меня держат в тюряге».

– Вот уж не думал, что ты увлекаешься такого рода проделками, – сказал Энди. На его добром лице сочувствие смешивалось с весельем. Слава богу, он видел в происходящем нечто смешное – и немного больше, чем я в тот момент.

– Но ты должен держать это в секрете, Энди, – попросил я. – Пожалуйста. Если кое-кто из парней узнает…

– Ни слова не скажу, – заверил меня Энди. – Обещаю.

– Спасибо, Энди. Большое спасибо.

Но, как мне казалось, я всё больше запутываюсь в паутине лжи. Слишком много тайн; слишком много людей знает слишком многое. Одна неосмотрительно брошенная фраза – в тюрьме или за её пределами – может разнести всё вдребезги.

Мои кореша из спортзала отнеслись ко мне с должным сочувствием.

– Тяжёлые времена, приятель, – прокомментировал Фил.

Я попросил Макса передать Мариан Джеймс, что мы не увидимся по крайней мере две недели, он согласился. Конечно, при этом мне пришлось признаться, что Мариан знает правду обо мне – ещё одна тайна, ещё одно звено в цепи, ещё один человек, которому я вынужден довериться.

А Макс по идее должен был сохранить в тайне от Фила и остальных, что посторонняя женщина знает о том, что я заключённый. Боже мой, как же всё усложнилось!

Макс поначалу рассердился, узнав, что я и его секрет выдал Мариан, но, когда я объяснил, что встретил Стоуна на вечернике, согласился, что у меня не было иного выхода. Сам он избежал встречи со Стоуном, пропустив бо́льшую часть вечеринки; когда они с Джанет наконец покинули спальню и спустились вниз, многие гости уже разошлись.

В общем, теперь у меня были секреты и части секретов, которые хранили моя мама, семеро членов «туннельного братства» (отдельная порция – только между мной и Максом), Энди Батлер, начальник тюрьмы Гадмор, Фред Стоун и Мариан Джеймс. Стоит кому-то из них неосторожно произнести хоть слово – и вся шаткая конструкция обрушится мне на голову, словно кирпичи, падающие на голову Оливера Харди,[39] пока он с безнадёжным видом сидит в камине.