Спасите, меня держат в тюряге - Дональд Уэстлейк

Я посочувствовал ему. Предложил написать письмо с жалобой от его имени своему конгрессмену – не мог же я написать от своего, потому что один из конгрессменов, попавших по моей вине в аварию, и был моим – но Корс отказался. Он принадлежал к тому последнему поколению американцев, которые скорее умрут, чем унизятся до жалоб властям. Он твёрдо решил сохранить своё беззубое достоинство до конца. Бо́льшую часть времени он ворчал и бормотал угрозы, что так или иначе вернётся сюда, но это были пустые слова. Ну что мог натворить человек в его возрасте и с его здоровьем?

Мы провели вместе всего неделю, но успели стать хорошими друзьями. Корс чувствовал облегчение, когда рядом был кто-то, выслушивающий его ворчание, кто не смеялся над ним и не игнорировал его. Ещё ему нравилось играть роль бывалого заключённого и просвещать новичка насчёт местных порядков.

За долгие годы заключения Корс выработал простые ритуалы уборки и хранения вещей в камере, чтобы облегчить себе жизнь, и я перенял их. На прогулке в тюремном дворе он познакомил меня с некоторыми из других пожилых заключённых, в том числе с садовником, за которым я наблюдал из окна в кабинете начальника тюрьмы Гадмора. Его звали Батлер, Энди Батлер. При ближайшем рассмотрении у него оказалась густая шевелюра тонких седых волос, нос картошкой и простая очаровательная улыбка. Я ничуть не удивился, узнав, что Батлер традиционно играет Санта-Клауса во время тюремного рождественского представления.

Корс также предупредил меня, от кого из заключённых лучше держаться подальше. Здесь существовали три группы крутых парней, которых мне следовало избегать, а ещё некие «весёлые ребята». Эти последние не доставляли никому проблем во дворе, но они объявили душевую своей личной территорией по понедельникам и четвергам.

– Ни в коем случае не ходи в душ в понедельник и четверг, – сказал мне Корс, закатывая при этом глаза.

На работе Корс тоже стал моим Вергилием.[8] Мне предстояло занять его должность, и в течение недели, что была для Корса последней, а для меня – первой, он показывал мне, как тут всё устроено.

Работа была несложной и в каком-то смысле приносящей удовлетворение. Я сидел за деревянным столом; слева от меня лежала стопка узких бумажных конвертов, а справа – стопка свежеокрашенных номерных знаков. Передо мной помещался резиновый штамп, вроде тех, что используют в супермаркетах для ценников, и штемпельная подушечка. Я брал два верхних знака из стопки и, убедившись, что на них был нанесён один и тот же номер и что краска не размазалась, вкладывал их в конверт. Потом настраивал резиновый штамп на ту же последовательность букв и цифр, что на номерных знаках, прикладывал его к штемпельной подушечке, затем к конверту и перебрасывал конверт со знаками на дальний край стола. Там жилистый татуированный мужик по имени Джо Уилер сверял номер со своей накладной и складывал конверты со знаками в картонную коробку, которую позже отправляли в Департамент транспортных средств в Олбани.

Эта неделя, проведённая с Питером Корсом, вызывала немного странные чувства. Он проработал здесь тридцать семь лет; тюрьма выжала из него все соки, высосала жизнь – он походил на больного раком, замороженного на пороге смерти в надежде на излечение в будущем – и вот он уходил. А я пришёл занять его место – его камеру и его работу, и перенять его отношения со старыми приятелями. Я с нетерпением ожидал, как начну новую жизнь в тюрьме, но это было уже чересчур.

Ночью Корс всегда хранил свой протез нижней челюсти в стакане с водой под койкой. В ночь перед его отбытием я спрятал челюсть в изножье кровати. Когда Корс обнаружит её, то решит, что забыл снять челюсть на ночь, та вывалилась во сне и закатилась на другой конец постели.

Но чего я не ожидал – того, что Корс не найдёт свою челюсть. Не могу понять почему; не так уж хорошо она была спрятана. Встав утром, он, конечно, вышел из себя. Но, когда я уходил на работу, Корс как раз перетряхивал одеяло. Я полагал, через несколько минут он отыщет и вставит свои зубы на место.

Однако вечером, когда я перебрался на опустевшую койку Корса, его протез нижней челюсти по-прежнему лежал там. На некоторое время меня охватили угрызения совести, отчасти потому, что я сам старался завязать с подобными розыгрышами. Но в конце концов я пришёл к мысли, что половина комплекта зубов Корсу всё равно ни к чему. Ему лучше начать с чистого листа, чем пытаться совместить цивильную верхнюю челюсть с этими жуткими казёнными чудовищами.

4

Три недели спустя меня перевели на другую работу. Охранник по фамилии Филакс, испытывающий ко мне глухую угрюмую неприязнь, вызвал меня на перекличке после завтрака и велел больше не приходить в цех по изготовлению номерных знаков, а явиться в спортзал к десяти часам.

– У тебя новая работа, – буркнул он.

– Спасибо.

– Не благодари. Многие из нас пытались убедить начальника тюрьмы вообще никуда тебя не назначать.

Я не понимал причин такого обращения. С тех пор, как я оказался здесь, я никому ничего не сделал, не считая казуса с челюстью Корса, дверной ручки начальника и небольшой проказы с перцем в столовой (дважды). Но ничего такого, что указывало бы на меня. Просто Филакс ни с того ни с сего меня невзлюбил.

Не знаю, кто такие были те «многие», что якобы говорили обо мне с начальником тюрьмы, но, подозреваю, в основном они существовали в воображении Филакса.

Впрочем, я мог и ошибаться. У входа в спортзал мне нужно было доложиться трасти[9] по имени Фил Гиффин, и он с самого начала дал понять, что предпочёл бы меня в глаза не видеть.

– Без понятия с чего ты взял, что твоё место здесь, – заявил он, сердито глядя на меня из-под густых чёрных бровей. – Это чертовски фартовая работа. Не для новичков, не для краткосрочников и не для зэков не из нашей группы.

Я подходил (вернее: не подходил) по всем трём пунктам: был новичком, краткосрочником, и не состоял в группе Гиффина. Я сказал примирительным тоном:

– Прошу прощения, но я не просил о переводе. Меня просто взяли и послали сюда.

– Просто взяли и послали, – задумчиво повторил Гиффин.

 Он продолжал хмуро пялиться на меня