Московская вендетта - Александр Сергеевич Долгирев

Я должен исполнять месть без злорадства и низкого удовольствия – я не должен ни проявлять, ни даже подразумевать какого бы то ни было неуважения к тому, кому предстоит умереть от моих рук. Обнажать меч против того, кого не уважаешь, есть неуважение к себе.

Он вновь попытался подняться на ноги. На этот раз получилось. Я ведь не рассказывал тебе, как наткнулся на него? Мне просто странно повезло. Четыре дня назад единственный раз за год я оказался на Хитровке и смог распознать в перегарном пьянчуге того, кто должен умереть. Воистину, причудлив зверь с миллиардом ртов, этот исполин столицы, огромный и крошечный одновременно!

В тот раз этот пьянчуга пристал ко мне, клянча рубль, разумеется, «на трамвай». У бедняги так горел болезнью взгляд и так ходили руки – мне показалось, что он может сложиться от горячки прямо передо мной. Я дал ему рубль. Он, не поблагодарив, помчался в «чайную», а я стоял еще минуты три – я его узнал. Вспомнил его жесткую ухмылку и слова, которые он произносил.

С тех пор я появлялся на Хитровке каждый вечер и каждый вечер находил его в «чайной», где он поправлялся после прошлого вечера и начинал погружаться в вечер нынешний. Я проследил за ним до его убежища. Он жил один – для меня это было очень хорошо. Гром, убивший Ворону, оказался слишком громким. Поэтому теперь я решил воспользоваться возможностью уменьшить этот шум, хотя, конечно, большого доверия к переусложнению не испытывал.

Пьяница за эти дни так и не заметил меня, а если и заметил, то не вспомнил. Это не было удивительно – его разбитый годами злоупотребления разум больше напоминал кусок хозяйственного мыла, а не работающий механизм. Забавно, до какой же инстинктивности может опуститься несчастный человек! Этот пьяница жил как зверь – почти не думая, не рассуждая, используя одни и те же решения и торные дорожки. У него даже повадки стали звериные – он всегда хохлился над своим стаканом, как воробей по осени.

Я вышел из «чайной» следом за ним, выдержав небольшую паузу. Все должно было случиться сегодня – по-иному быть не могло. Нужна была лишь толика везения – траектория движения Воробья могла пересечься с траекторией одного из его многочисленных приятелей. Тогда вечер мог получить нежелательное для меня продолжение. Вчера, собственно, так и произошло – я уже все спланировал, но один из собутыльников увлек Воробья за собой.

По счастью, мы добрались до дома пьяницы, так никого и не встретив. Я держался тени, но он ни разу не оглянулся, а двор был поразительно пуст для майского вечера. До меня долетели слова Воробья: «Смело мы в бой пойдем…» – смешанные с грязной бранью.

Наконец он добрался до своего подъезда и скрылся в его темном чреве. Я скользнул к тяжелой двери. В подъезде Воробей перешел с бормотания на крик, раздавшийся на неосвещенной лестнице.

Я не спешил входить в подъезд, ожидая, пока моя цель окажется у себя в берлоге. Хлопнула дверь, пьяная песня стихла – можно было начинать. В считаные мгновения я взлетел на второй этаж, остановился и прислушался. Воробей говорил что-то. Даже через дверь это было хорошо слышно. Меня охватило чувство досады – неужели он все же ухитрился найти себе компанию на этот вечер? Неужели все опять придется отложить?

В глухом бубнеже пьяницы было что-то очень странное. Что-то, что я не мог себе с ходу объяснить. Несмотря на очевидный провал сегодняшнего дела, я не мог сдвинуться с места – эта странность не отпускала меня. Через несколько минут я понял, в чем дело, – я слышал один причитающий, ругающийся и плачущий голос. Воробей разговаривал сам с собой, причем очень содержательно, как будто действительно нашел слушателя.

Я достал оружие и проверил его. Новое устройство удлиняло пистолет и портило его простой и изящный облик, но меч, и хват меча, и положение ног, и знание стоек совершенно неважны – важно лишь умение поразить врага.

Еще позавчера я осмотрел дверь и понял, что легко смогу справиться с ней, однако этого даже не потребовалось – дверь была приоткрыта. Потяни Воробей ее за собой чуть сильнее, и дверь бы захлопнулась, но он по недосмотру не довел ее буквально миллиметра на три-четыре. Я взялся за ручку и резко дернул на себя, одновременно отступая чуть назад и беря Воробья на прицел.

Только теперь он поднял взгляд на открывшуюся дверь и увидел меня. А может быть, не увидел, а просто спросил:

– Эй, кто это шуткануть решил?! Ко мне лучше не лезь, а то я…

– Замолчи.

Он осекся и пригляделся к моей фигуре внимательнее, после чего неожиданно ухмыльнулся:

– Это чёй-то у тебя там? Ствол, что ли? Совсем от водки мозги скукожились – ко мне грабительствовать?! У меня, окромя старой шубы, и нету ничего!

Я вошел в комнату и оказался в круге тусклого света грязной лампы.

– Э-э… да ты дядька серьезный! Точно номерочком не ошибся? Ты, видать, Госбанк брать собрался, только это не здесь.

– Замолчи.

– Ух ты, смелый какой! Я у себя дома, между прочим: хочу говорю, хочу – молчу.

Я не справился с собой. Не знаю, что именно меня так задело – его полное презрение к смерти или ухмылка, которая долго приходила ко мне в кошмарах. Не было никакой красной пелены и взрыва в груди – я просто подошел к нему и несколько раз ударил рукояткой пистолета по голове, совсем забыв, как пользоваться оружием правильно.

Воробей застонал и откинулся на грязную кровать. Я отошел от него. Отчего-то тряслись руки, а сердце колотилось как бешеное, но еще более странным было то, что эта телесная смута отчего-то совсем не задевала душу. Я все четко видел, я все четко слышал, но не был уверен, что полностью себя контролирую.

Я с запозданием спохватился и повернулся к двери, чтобы ее закрыть. Взгляд упал на фотокарточки, зажатые в дверце шкафа. Маяковский смотрел на меня, как на весь мир, – осуждающе, а Шаляпин – с добродушной улыбкой. А под ними… Я забыл и о двери, и о своей несдержанности, и даже об окровавленном Воробье – схватил фотографию, на которой узнал до боли знакомые лица.

Шестеро позировали с наганами. Красивые и величавые, как стая бродячих собак, и такие же самоуверенные. Лица обветрены беззаконием. Я видел прежде троих. Один из них