Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин

— Знаете, Иван Федорович, — сказал он задумчиво, — по-хорошему, надо бы вас арестовать и препроводить в Кунгур.

— Я спас Ирину Афанасьевну. Ведь так?

— Убив ее мать.

Скопин подошел к девушке. Та моментально съежилась на стуле, как будто он был хищным зверем.

— Она не была вашей матерью, — сказал Скопин.

Ирина смотрела на него затравленно, не понимая, о чем он говорит.

Скопин достал из кармана трубку, потянулся за свечой.

— Ну-ну, — прикрикнул пристав и вынул из кармана спички.

Сыщик кивнул и раскурил трубку. Бросив обгорелую спичку в пламя камина, он перевернул стул, сел и оперся руками на спинку.

— Я расскажу вам. Только не перебивайте. И еще… Павел Петрович, я там в шкафу оставил бутылку рома… Немного еще осталось. Принесите, будьте добры.

Смеляков, не говоря ни слова, сходил за бутылкой. Скопин все это время молча попыхивал своей трубочкой. Потом взял стакан, протянутый Смеляковым.

— Первое, вот это, — Скопин указал стаканом на портрет майора над камином. — Странно, художник изобразил фигуру как бы вполоборота. Майор будто куда-то смотрит.

Смеляков вскочил с кресла, подошел к портрету поближе и вгляделся.

— Может быть, — пробормотал он, — но мне, если честно, это никогда не приходило в голову.

Пристав пожал плечами.

— Второе, — продолжал Скопин, — вы упомянули, что Афанасий Григорьевич женился на польке. Но его супруга не похожа на польку. И акцента у нее не было.

— Ну, это чепуха, — парировал пристав, — польки разные бывают. Много вы их видели?

Скопин кивнул и отпил из своего стакана.

— Я тоже так подумал, — сказал он, — но вся эта история с арестом Прошки… Разве не очевидно, что убийца кто-то из домашних? Тогда я и решил задержаться здесь. Хотел сказать ямщику, что задержусь ненадолго, но его не было во дворе. У крыльца я остановился, чтобы осмотреть замок, — мы приехали ночью, в снег. Я его почти и не видел. Но тут мне попалась на глаза украшенная елка. И среди игрушек неожиданно оказалось вот это.

Он сунул руку в карман и достал небольшой медальон на цепочке. Раскрыл его и передал приставу. Тот осторожно принял вещицу. Внутри медальона были два небольших портрета. Первый — мужской, вне всякого сомнения, майор Тюленев. А второй — женщина с невыразительным длинным лицом. Тут же — крохотная прядь очень тонких светлых волос.

— Видите? — спросил Скопин. — Женщина на портрете совершенно не похожа на Агнессу Яновну.

— Может, любовница, — предположил пристав, — или кто-то из его прошлого.

— Но волосы — детские, срезаны у младенца, — заметил Скопин, — а когда я увидел Ирину Афанасьевну, то последние сомнения развеялись.

— А они похожи, если честно! — воскликнул Смеляков, разглядывая портрет в медальоне через плечо Метелкина. Скопин забрал медальон и передал его Ирине.

— Вы когда-нибудь видели эту женщину? — спросил он мягко. — Вы помните ее?

Девушка смотрела на него затравленно.

— Как вы можете, — прошептала она, — вы же только что убили человека!

— Да, — смутился Скопин, — но иначе она бы убила вас.

Он все еще стоял, протягивая Ирине медальон. Та вздохнула и опустила глаза.

— Нет, я не помню.

— Понятно, — кивнул Иван Федорович и отошел к камину. — Вы, Пал Петрович, говорили, что до манифеста Тюленевка принадлежала здешним хозяевам…

— Так точно.

— Прошло много времени, подумал я, но, может, там остался кто-то, кто хоть что-то помнил из прежней жизни майора? Пошел в село и начал расспрашивать. В селе живет безногий старик Потапов. Знаете его?

Пристав и Смеляков переглянулись.

— Нет, если честно, — признался Павел Петрович.

— Возможно. Он стар и очень плох. Но этот Потапов — бывший денщик майора.

— Да… у майора был денщик из местных, — закивал Смеляков, — но фамилии я его не помню, если честно… Был, был…

— Когда ранили майора, пострадал и денщик. Ему ампутировали ноги, уволили вчистую и отправили на родину. Я говорил с ним. Потапову осталось недолго, но память у старика хорошая. Он узнал женщину на портрете из медальона. Ее звали Агнесса Яновна. И она действительно родила майору ­дочку.

— Ого! — воскликнул Смеляков.

— Когда майор вернулся из лазарета в свой дом, Потапова в замок не пустили. И другую «Агнессу Яновну» он не видел. Потом сельчане объяснили старику, что майор от ранения повернулся рассудком и никого не узнает. Тот и махнул рукой.

— Это несправедливо, если честно, — грустно сказал Смеляков. — Завтра же его навещу.

Скопин пожал плечами и снова протянул свой стакан.

— Тогда я описал Потапову нынешнюю супругу майора. И он вспомнил ее.

— Как? — удивился пристав.

— Так вот! После рождения дочери супруги взяли кормилицу. И хотя прошло много лет, денщик удивительно точно описал нашу «Агнессу Яновну».

— Кормилица превратилась в жену? Но как?

— Не знаю, — Скопин покосился на Ирину, — вероятно, с вашей настоящей матушкой что-то произошло. Болезнь? Или… — он помялся, — но она исчезает. Приблизительно в то же время, как ваш батюшка был ранен. Я не могу точно сказать, что произошло. Только предположить, что ваш отец из-за помешательства, вызванного ранением в голову, принял кормилицу за свою супругу. И мать своего ребенка. Так бывает. Я видел это в Туркестане — человек полностью теряет память и становится как дитя. Тут нужен тщательный и добрый уход за раненым. Но кормилица не только не разуверила его, наоборот — начала играть роль. А когда майор стал поправляться, увезла его сюда — подальше ото всех, кто мог знать ее хозяйку. Если вы, — Скопин повернулся к Метелкину, — возьмете на себя труд запросить в военных архивах документы или разыщете врачей, лечивших майора, его друзей тех времен, то, возможно, восстановите все события точно. Но нам сейчас важно другое.

Он снова повернулся к потрясенной рассказом Ирине.

— Вы были, вероятно, слишком малы, чтобы запомнить свою настоящую мать. И все эти годы матерью для вас была кормилица. Я понимаю, бывают случаи, когда мать отказывается от своего ребенка, и тот считает родной матушкой не ту, которая родила, а ту, которая воспитала. Но в таких случаях речь идет о любви к ребенку. А у меня сложилось впечатление, что эта женщина… что она вас не любила по-настоящему. Потому я и задал тогда вам вопрос.

Ирина закрыла лицо руками.

— Да хватит уж тебе измываться над бедной, — рассердилась Любаня, — зверь ты или человек? Права она — сам только что человека убил, а теперь стоишь тут, рассуждаешь! Как будто муху прихлопнул. Вот, барыня, выпейте еще валерьяночки…

Глядя на девку, хлопотавшую вокруг Ирины, Скопин поморщился. Любаня держалась молодцом, устраивая свое будущее.

— Нет, Ирина Афанасьевна, — сказал следователь, — я не такой бессердечный, как вам кажется. Но дело серьезное, и нам всем придется пройти через это.

В коридоре загрохотали шаги, дверь гостиной приоткрылась, и в нее зашел боком мужик, в длинном тулупе и заснеженной шапке.

— Прибыли, ваше благородие, — сказал он. — Куды здесь?

Пристав махнул рукой:

— Вторая дверь. Там