Московская вендетта - Александр Сергеевич Долгирев
– А не появился ли в компании Родионова в последнее время какой-нибудь новый знакомец? Может быть, кто-то преследовал его?
– Про то знать не могу, товарищ следователь, мы с Петей… с убитым всегда вдвоем сидели. Так-то у него дружки были, конечно, но это не компания – так, водочная братия. Петя на самом деле человек-то некомпанейский был. Все больше один. Даже выпивал один обычно – меня звал, когда говорить с самим собой надоедало.
– А что, имел такую привычку?
– Еще как, товарищ следователь! Иногда целыми дням «бу-бу-бу» из-за стены. Поначалу, как его подселили, я раздражался сильно, а потом привык. Ну и во время посиделок тоже частенько как будто выключался: то взгляд в одну точку уставит, то вдруг, наоборот, встанет, забегает, руками махать начнет. И все говорит-говорит-говорит…
Рубанов замолчал, потом бросил взгляд на Варламова, имевшего скучающий вид:
– Ты уж не серчай, Семен Архипыч, но Петины «безобразия», за которые ты его давил, все чаще вот такими вот разговорами с собой и были. И не трогал он никого, только шумел иногда.
– Да ты на жалость-то не жми, Рубанов! И буянил Родионов, и окна бил, и к женщинам приставал.
– Да я и не жму, Семен Архипыч, все понимаю – работа у тебя такая.
Виктор Павлович поспешил вернуться к более осмысленному ходу разговора:
– Он все время так себя вел, Савелий Владимирович?
– Нет, конечно. Вспышками. Мог всю неделю нормальный-нормальный ходить, а оба выходных «бу-бу-бу» за стенкой.
– А вчера ночью вы слышали его через стену?
– Я вчера вечером немного перестарался, так что часов с восьми уже ничего не слышал. Уж извиняйте, товарищ следователь.
Виктор Павлович невозмутимо кивнул, делая пометку в своих записях. Дмитрия начинала разбирать досада на этот мир алкоголиков, которые ничего не видят, не слышат и не запоминают. Пока что убийство Родионова выглядело «глухарем» – одной гильзы мало, обязательно нужно что-то еще. Чтобы убийцу кто-нибудь увидел или услышал, чтобы он оставил какой-нибудь осязаемый след.
– Получается, звуки выстрелов вы тоже не слышали?
– Получается, что так, товарищ следователь… Только я вот тут одного понять не могу – даже сильно перебравши, я все равно должен был хотя бы проснуться от выстрелов. Тут стены-то нарошечные – я иногда даже, что именно Петя болтал, мог услышать, а выстрелы должны были прозвучать так, как будто я в той же комнате нахожусь, но не было звуков таких. Простите еще раз, товарищ следователь, тут вам, наверное, соседи мои смогут помочь.
– А о чем он обычно говорил, Савелий Владимирович?
Белкин посмотрел на Виктора Павловича, но по его лицу нельзя было прочитать подоплеку этого вопроса. Дмитрий глянул на Варламова – тот тоже был немного удивлен.
– Да разное самое. Про фотографии любил, про женщин, ругался много, ну и о себе тоже.
– А что о себе?
– Ну, много чего, товарищ следователь. Я, считайте, всю его судьбину из этих разговоров успел узнать. Про мать, про лапти, про семнадцатый год. Так вы думаете, что кто-то услышал слова Пети и решил его убить за прошлое?
– А было в этом прошлом что-нибудь такое… – Виктор Павлович внезапно осекся и бросил быстрый взгляд на Варламова, – что могло бы подтолкнуть кого-нибудь к убийству?
Рубанов, казалось, был немного ошарашен тем, что его приятеля могли убить из-за глупой привычки болтать с самим собой. Потом ошарашенность сменилась испугом. Рубанов поочередно посмотрел на Стрельникова, на Варламова и, наконец, на Дмитрия, потом опустил взгляд на свои руки:
– Да я и не помню уж толком, товарищ следователь.
– Было или нет, Савелий Владимирович?
Голос Стрельникова вдруг стал сухим и жестким, что очень контрастировало с его привычным добродушием.
Через несколько секунд Рубанов глухо произнес:
– Нелегкая у Пети жизнь была. И гадости человеческой в ней было много. Тут ведь как, товарищ следователь, если дело в прошлом, то слишком за многое его могли убить.
– Например?
Рубанов неожиданно поднял голову и посмотрел растерянно:
– Товарищ следователь, у вас не найдется папироски?
Белкин полез в карман, но Варламов оказался быстрее. Рубанов долго прикуривал, будто откладывая свой ответ. Наконец заговорил:
– Например, Петя и еще несколько человек с ним в начале 19-го года изнасиловали молодую женщину. Он рассказал, что она вырвалась и убежала в зимнюю ночь в том, что успела схватить. Он рассказал, что жил потом в этой комнате и продавал книги, оставшиеся от этой несчастной женщины. Он даже запомнил, что там были почти одни стихи. Еще, например, Петя служил в ЧК, правда, недолго – в 21-м или 22-м году. Говорил, что именно после этого начал пить не останавливаясь. Например, Петя и те, кто был с ним, застрелили человека в январе 18-го года. И еще одного чуть раньше. Товарищ следователь, с точки зрения любой морали Петя был плохим человеком и сам это осознавал. Но никто не наказал бы его сильнее, чем он сам себя, медленно убиваясь этой дрянью.
В глухой тишине, воцарившейся в комнате, чрезвычайно громким показался звук карандаша, скребущего бумагу, – Виктор Павлович сделал очередные записи, потом неожиданно бросил:
– А в подавлении Тамбовского мятежа он участвовал?
Дмитрий вновь посмотрел на коллегу. Белкин прекрасно помнил об этой детали биографии первой жертвы странных маломощных пуль, но не ожидал, что Виктор Павлович решит так сразу потянуть за эту тонкую ниточку.
Рубанов выпустил изо рта дым и отрицательно помотал головой:
– Вот об этом я никогда от Пети не слышал, товарищ следователь. Впрочем, я не могу ручаться, уж простите.
Через два часа, когда до превращения сегодня в завтра оставалось около двадцати минут, Стрельников и Белкин смогли наконец покинуть Хитровку. За это время Виктор Павлович успел пообщаться с остальными соседями Родионова. Никто ничего не слышал, никто ничего не видел, Родионова никто добрыми словами не поминал, но и радости от его смерти никто не испытывал или, по крайней мере, не показывал вида.
Дмитрий вместе с беспрестанно ворчащим Нестором Адриановичем поработал успешнее – им удалось найти вторую гильзу. Пиотровский тоже сразу вспомнил убийство на Тверской и стал от этого еще более ворчливым, хотя это казалось почти невозможным. У криминалиста все еще
