Московская вендетта - Александр Сергеевич Долгирев
– Митя, посмотрите у его левой ноги – что это?
Виктор Павлович отвлек Белкина от размышлений. Дмитрий перевел взгляд на ноги Овчинникова и увидел на полу маленький предмет, выглядывавший из-под левой голени мертвеца. Он присел на корточки и аккуратно подцепил предмет карандашом, уже догадываясь, что перед ним.
Стрельников посмотрел на гильзу, бывшую сестрой-близняшкой тех гильз, которые остались рядом с трупами Осипенко и Родионова, потом перевел взгляд на лицо мертвеца и задумчиво протянул:
– Чина, Чина, кому же ты ухитрился перейти дорогу?
– Виктор Павлович, что-то здесь не так. Не может быть, чтобы это был тот же самый убийца.
– Почему не может?
– Потому что слишком странно это все! Как эти трое связаны друг с другом? Где хоть что-то, что их объединяет?
– Если мы не видим черную кошку в темной комнате, это не значит, что ее там нет. Я верю месту – место никогда не врет. У нас снова труп с пулей в сердце. Убийцу снова тянуло поболтать перед выстрелом. Он как будто с каждым разом хочет знать все больше и больше. У нас снова странное оружие, которое иначе никак себя не проявляет, кроме как в делах этих троих. Если в прошлый раз я допускал, что эти убийства могут быть связаны, то теперь я в этом почти уверен. Нужно найти связь, Митя.
Белкин понуро кивнул, все еще держа в руке карандаш с надетой на его острие гильзой. Стрельников снова посмотрел на лицо мертвеца:
– Сегодня буду лезть на рожон и навязываться к Владимирову. Нам нужно знать, как продвигается его расследование. Осипенко был первым – искать нужно в его окружении.
– А если он не был первым?
– Давайте не будем отвечать на вопросы, которых нам пока не задавали, – у нас есть три трупа, сделанные сходными средствами в сходных обстоятельствах, – от этого и отталкиваемся.
Следующие три часа следователи потратили на то, чтобы разговорить сонных местных жителей. Дом, в котором Овчинников закончил свою жизнь, стоял заброшенный с 1925 года. И в старые, и в новые времена в нем были съемные комнаты. Шесть лет назад умерла последняя старуха, жившая здесь, и дом остался стоять, забытый и людьми, и городскими властями. Иногда сюда забирались окрестные ребятишки, но пару лет назад в доме уже находили труп, после чего даже дети совались сюда нечасто. В этот раз тело нашел дворник, увидевший, что дверь подъезда открыта настежь.
Шума из дома никто не слышал, света в мертвых окнах тоже не было. Новые лица не мелькали, а если и мелькали, то их никто не запомнил. Пока что все это напоминало убийство Родионова – никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Правда, Родионов погиб в своей комнате, а Овчинникова сюда явно откуда-то доставили.
Наконец на исходе третьего часа бесконечных однотипных расспросов следователям повезло. Жизнь потрепанной и уставшей гражданки Карауловой скрашивали четыре кошки, портрет мужа с черным кантом и явные признаки легкого помешательства. От крайней скуки память ее чрезвычайно обострилась, как и желание интересоваться всем, что происходит в ее маленьком дворовом мирке. Беседу, разумеется, вел Стрельников. Дмитрий стоял, прислонившись к стене, и успешно игнорировал сильный запах кошачьего туалета.
– Екатерина Михайловна, а как выглядел тот автомобиль?
– Который?
– Тот, что вы видели вчера вечером.
– Это во дворе, что ли, который? Караулов всегда говорил, что авто нельзя пускать во дворы! – С этими словами Караулова показала пальцем на фотокарточку своего мужа.
– Да, совершенно верно, Екатерина Михайловна, мы и хотим объяснить водителю, что не стоит ему беспокоить покой людей, особенно в будний вечер.
– Да не надо ничего никому объяснять! Караулов всегда говорил, что объяснять бесполезно – нужно расстрелять парочку, только тогда поймут!
У Виктора Павловича от этих слов дернулись плечи, но, по счастью, заметил это только Белкин. Голос Стрельникова оставался спокойным и вкрадчивым:
– Так что это было за авто?
На колени Карауловой прыгнула одна из ее кошек и стала тереться о ладони хозяйки. Это будто бы вернуло Екатерине Михайловне разум, по крайней мере, она оторвала взгляд от фотографии и ответила вполне нормальным голосом:
– Я не могу сказать точно. Я в них совсем не разбираюсь.
– Понимаю, Екатерина Михайловна, но скажите хотя бы – это был грузовик или легковое авто?
– Кажется, легковое…
Женщина вдруг поманила Виктора Павловича и наклонилась вперед. Дмитрию пришлось напрячься, чтобы расслышать ее шепот:
– Вы знаете, я всегда хотела такое авто, но Караулов говорил, что это вздор.
Стрельников ответил ей так же шепотом:
– Отчего же вздор? А вы именно такое авто хотели, какое вчера видели?
– Вздор! Вздор! Мне нельзя в авто – я больная, нервы у меня расшатанные. Мне даже Караулов всегда об этом говорил.
– Ну отчего же нельзя? Вы ведь нормальный адекватный человек, никому не причините вреда. Что бы они понимали – эти врачи?! Вы бы хотели такое авто, какое видели вчера?
Екатерина Михайловна бросила опасливый взгляд на фотокарточку, грозно озиравшую комнату, и затараторила:
– Да! Да! Да! Хотела бы! Именно такое! Чтобы уехать! Уехать! Уехать! Чтобы была только я и мое авто. И никого больше!
– А что в том авто было необычного, Екатерина Михайловна? Почему именно на нем?
– То было лучшее авто из всех! На нем можно ехать, даже если никогда не учился, даже если у тебя нет рук, даже если самого тебя нет.
– А почему на нем не обязательно учиться?
– Потому, что меня все равно не пустят за руль.
– Отчего же не пустят?
– Не пустят! Не пустят! Я их знаю! Я только подойду, чтобы сесть за руль, а он мне скажет назад садиться, да еще посмотрит так… Это он потому такой смелый, что со мной Караулова нет! А если бы был, то он бы поплясал, этот шофер!
Дмитрия осенило:
– Таксомотор? Вы говорите про таксомотор?
Екатерина Михайловна не ответила ничего, вместо этого снова уставившись на фотокарточку. Виктор Павлович посмотрел на молодого коллегу с такой укоризной, что Дмитрию захотелось провалиться сквозь землю. Стрельников вновь повернулся к своей собеседнице:
– Это был таксомотор, Екатерина Михайловна?
Ответа не последовало. Спустя еще три неудачные попытки Виктор Павлович взял руки женщины в свои. Она тут же высвободила их,
