Московская вендетта - Александр Сергеевич Долгирев
– Нет, ту бумагу взял с собой Андрей, но я запомнила – там простой номер – 2–82–80.
Виктору Павловичу захотелось смеяться – это был простой номер, настолько простой, что Стрельников и сам его знал. Это был номер приемной гостиницы «Метрополь». Виктор Павлович ощущал приятное трудноопределимое чувство, которое он обычно испытывал, когда видел спину того, за кем гнался. Стрельников вполне искренне улыбнулся и вернулся к разговору:
– Вам не показалось, что ваш муж знает имя этого иностранца?
– Нет, наоборот, Андрей очень удивился моим словам. Помню, он даже сказал что-то вроде: «Ну и зачем я понадобился этому интуристу?»
– Вы сказали, что видели, как ваш муж отошел от дома. А как он сел в трамвай, вы видели? Или, может быть, он взял таксомотор?
– Нет, простите, товарищ следователь. Андрей просто завернул за угол, и в следующий раз я увидела его уже… в морге.
На этот раз Стрельников не успел помешать женским слезам. Вера Васильевна рыдала безутешно и безудержно. Виктор Павлович не пытался ее утешать – сейчас это было бесполезно. Кроме того, слезы, как бы много их ни было, все же имеют свою меру, и лучше пусть эта мера исчерпается там, где ее сын не может их увидеть.
Стрельникову было совершенно искренне жаль эту женщину. Он знал Чину. Знал человека, который начинал с карманных краж, а попался в итоге на сбыте фальшивых денег в апреле 1917-го, имея за спиной год отсидки за уклонение от призыва. И то, что он услышал от Веры Васильевны, вовсе не изменило его мнения о Чине. Странные отлучки, странные друзья, странная скрытность – это был все тот же мошенник средне-мелкого пошиба. Виктору Павловичу оставалось лишь надеяться, что конфеты у «Красного Октября» вкусные, хотя он готов был месячный оклад поставить на то, что заслуг Овчинникова в этом не было никаких. Вот только Вера Васильевна теперь рыдала не по Чине, которого знал Стрельников, а по любимому мужу и отцу своего единственного сына.
Через пять минут даже Володя Хворостин не выдержал и вышел из кабинета. После этого, как будто только того и ждала, Вера Васильевна начала успокаиваться. Виктор Павлович налил ей еще воды и продолжил задавать вопросы – у него они еще оставались.
– А почему вы сообщили о пропаже мужа с утра?
– В каком смысле?
– Вы говорили, что он частенько отлучался по вечерам и иногда даже не ночевал дома, так отчего вы решили, что с ним что-то случилось?
– Я не уверена… Сердце у меня было не на месте, понимаете? Трудно это объяснить, товарищ следователь, наверное, только женщина сможет меня понять – когда что-то не в порядке, это чувствуешь. Я почти не спала всю ночь. Только придремлю, и как кольнет что-то. А к утру я уже и не сомневалась, что что-то не так. Да и все-таки странного было много в этом всем – он уже два года не пропадал вот так, на ночь.
Вера Васильевна возвращалась из страны печали просто гигантскими темпами. Теперь Стрельникову слышалась в ее голосе досада и даже озлобленность. В общем-то, больше вопросов у Виктора Павловича не было, кроме одного:
– Вера Васильевна, постарайтесь вспомнить, ваш муж не упоминал о неких Осипенко и Родионове? Может, мельком в разговоре с кем-нибудь?
Овчинникова вновь уставила заплаканные глаза в невидимую точку перед собой. Спустя минуту она протянула:
– Осипенко не помню, а вот с каким-то Родионовым мы с Андреем сталкивались пару лет назад. Это был кто-то из знакомых мужа по Гражданской или… не хочу врать, товарищ следователь, я не смогла точно понять, но говорили они про какие-то бурные времена.
– И какой был из себя этот Родионов?
– Мне показалось, что это опустившийся человек. Андрей даже не сразу его узнал.
– А вы видели его еще? Может быть, ваш муж с ним встречался?
– Нет, я точно не встречалась. Да и насчет Андрея не уверена – он на самом деле был не очень рад встретить этого Родионова.
Интермедия № 2
3 августа 1918 года
Это был последний двор на сегодня. На самом краю села, немного опричь от остальных. Тихий и подобравшийся, оскаливший на Юдина свои темные окна. Семен покрутил уставшей шеей и вытер лицо от пыли и пота. Еще один страшный день, еще одно село с неизъятым хлебом. Как же ему это все надоело. До горячности, до исступления надоело это бесконечное столкновение с русской провинцией.
Юдин ощупал взглядом закрытые окна. Казалось, в избе никого не было, но это ощущение было обманом – Семен сам видел, как в избу кто-то юркнул, когда к ней стали приближаться продотрядовцы. Юдин обернулся к своим спутникам:
– Овчинников, Зариньш, со мной, Баранов – останешься у двери. И – смотреть в оба!
Зариньш криво ухмыльнулся и медленно вытащил револьвер. Юдин одернул его:
– Смотреть в оба, а не нарываться на неприятности! Сделаем все чисто и спокойно, товарищи.
Несмотря на отповедь ретивому латышу, сам Семен кобуру с маузером расстегнул. После этого он глубоко вздохнул и дернул ворота. Сейчас нужно было продемонстрировать решимость и непреклонность тому, кто наверняка наблюдает из окон. Юдин широкими шагами прошел к двери и громко постучал в избу. Ничего не произошло. Семен постучал снова, добавив по двери ногой.
– Открывайте! Не то мы вынесем дверь!
Из избы донесся какой-то шум, будто забегал кто-то. Неожиданно прозвучал хриплый голос:
– А вы кто такие есть, чтобы дверь мне выносить?
– Шестой продотряд Пензенского губкома, комиссар продотряда Юдин.
Ответом Семену стала тишина. Спустя минуту, когда он уже собирался вновь постучать, дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял невысокий мужик лет сорока, одетый почему-то в солдатскую рубаху. Причем не просто одетый, а будто бы готовый к построению, перетянутый ремнем и с двумя Крестами на груди.
– Покажи-ка документы, комиссар продотряда Юдин.
Мужик смотрел на Семена с ухмылкой, от которой так и веяло угрозой, но ничего угрожающего пока что не делал.
– Слышь, быдло, ты не городовой, чтобы мы тебе ксиву показывали!
Юдин не обратил на грубый выкрик Зариньша никакого внимания. Мужик тоже. Семен достал удостоверение и передал потрепанный листок хозяину дома. Тот прищурил один глаз и начал читать, медленно водя пальцем по строчкам и шепча себе под нос. Через пару минут он закончил, свернул листок и вернул его Юдину.
– Ну что,
