Кровь служанки - Алеся Кузнецова

– Это остаточный эффект от твоего вчерашнего вина. Я иду завтракать, нечего здесь разлеживаться. А ты бы хоть вещи из чемодана разложила.

– А зачем? Что надо, я и из чемодана достану.

Эва вышла в коридор, чувствуя, что стены комнаты с Дианой давят на нее и заставляют сомневаться в самых привычных вещах. Если так пойдет, скоро она не будет уверена даже в том, что она Эва и родилась во Франции в семье уважаемых реставраторов.

– Хватит крутить мысли по кругу, надо искать факты, Эва! – она тряхнула головой и ускорила шаг. Коридор был пуст, и только ее шаги отдавались среди каменных стен. Но за углом мелькнула тень, и вдруг прямо у нее над ухом прозвучал чуть насмешливый голос:

– Снова говорите сама с собой? Опасная привычка, Эва. – Федор был гладко выбрит и ему очень шла эта мягкая темно-синяя рубашка. Ничего не напоминало о вчерашнем напряжении, которое она заметила во время приезда следователя.

– Как вам это удается?

– Что именно?

– Выглядеть так, словно ничего не случилось?

Федор чуть приподнял уголок губ, но глаза оставались внимательными, цепкими.

– А вы пробовали смотреть на все, как на спектакль? Тогда проще не только играть роль, но и понимать чужие.

– Не похоже, что вы с такой легкостью воспринимали все вчера. Что изменилось?

Федор чуть задержал взгляд, будто раздумывая, стоит ли отвечать. Потом усмехнулся:

– Вы наблюдательны, Эва. Я просто побрился.

Эва в растеряности заморгала. Его ответ одновременно разоружал и раздражал: слишком легкомысленно, чтобы быть правдой, и слишком уверенно, чтобы не скрывать чего-то еще.

– Не забивайте вашу голову ненужными мыслями. Давайте просто позавтракаем, – он приоткрыл дверь, пропуская ее вперед. А может ей и правда вчера показалось, что он ведет себя неестественно. Возможно, у них у всех всего лишь была разная реакция на смерть человека. Виктор Карлович уже стал знакомым за эти пару дней… и вдруг такое…

В столовой царила спокойная обыденность, словно вчерашнего дня вовсе не существовало. Галина при полном параде намазывала сливочный сыр на тост и о чем-то негромко беседовала с Яромиром Петровичем.

На белой скатерти стояли белые фарфоровые тарелки и менажницы с подогревом. Эва поймала себя на мысли, что это спокойствие пугает ее даже больше, чем паника: каждый будто знал роль и играл ее до конца. Может, именно так и выглядит сила семьи? Маска, которую нельзя сорвать даже смертью. Но они не были семьей. Чужие люди, связанные случайной гибелью такого же чужого им человека.

Федор подошел к кофемашине и взял две чашки:

– Что вы пьете по утрам, Эва?

– Черный, без сахара, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Как и положено тем, кто ищет факты, – усмехнулся он и занялся кофе.

– О, вот и наша Эва, – улыбнулась Галина. – Вы выглядите бледноватой, нужно больше отдыхать.

В ее тоне слышалась забота, но в глазах мелькнуло что-то совсем иное: расчетливая внимательность человека, который все подмечает. Эва решила, что у нее скоро начнется паранойя от этой подозрительности к каждому и просто ответила, присаживаясь к общему столу:

– Спасибо, я в порядке.

Яромир Петрович подался вперед, пододвигая к ней тарелку с фруктами.– Попробуйте. Здесь, в саду, удивительно сладкие груши, – его голос звучал ровно и бесстрастно, но жест был неожиданно мягким.

Эва взяла кусочек, ощущая, как сладость и сок груши возвращает вкус жизни.

– У вас даже выражение лица стало другим, – рассмеялась Галина. – А всего-то одна груша.

– Здесь старый сад, – уточнил Яромир Петрович.

– Еще с тех времен? – глаза Эвы заблестели. – От Амброжевичей?

– Ну что вы. Груши плодоносят лет двадцать пять, максимум – тридцать. Это новый сад.

– Я не знала, простите, – покраснела Эва.

– Вы не обязаны знать все на свете. Я тоже не знал этого. Мы же с вами не садоводы,– вступился Федор.

– Вообще-то у нас здесь есть одна лесная старушка, – продолжил тему Яромир Петрович, – дикая груша на краю сада. Если верить знакомым лесникам и версии местных – ей почти сто пятьдесят лет.

– Дикая груша живет дольше людей, помнит больше, чем любой из них, – задумчиво мешая ложечкой кофе, протянула Галина.

– С детства ненавижу старые груши и старые сады, – чашка Федора громко звякнула о блюдце и он резко встал. – Ладно, мне пора. Еще дел много. Всем приятного аппетита.

И уже уходя кинул Яромиру Петровичу:

– Если следователь будет искать, то я за органом. Эва проводила его взглядом и машинально дотронулась до края тарелки. «За органом» прозвучало слишком холодно. Орган в замке был как дыхание стен, как голос веков. Это «за органом» было не о работе и не о музыке. А о том, где можно укрыться, отгородиться от всего мира. Только что она поняла: для Федора орган был не инструментом, а исповедальней.

– Федор ведь вчера ночью играл на органе? – вдруг спросила она у Яромира Петровича.

– Эва?!

– Я не следователь, Яромир Петрович. Мне просто нужно знать.

– Я не смог ему отказать в такой малости. Федор много делает для замка. Он блестящий органист. Раньше много концертировал. Федор Смоловский играл в лучших залах. Потом что-то случилось… я не уверен точно, но он сфокусировался на восстановлении старых инструментов. В России их не так много, а у нас почти в каждом костеле. Представляете, сколько ему приглашений приходит? Он мне несколько раз отказывал. А потом сам написал, что готов приехать. Это редкая удача. Я очень ценю Федора.

Блестящий органист, редкая удача… В устах Яромира Петровича это звучало почти как оправдание. Но оправдание чего? Того, что по ночам блестящий музыкант, молодой мужчина играет для пустых стен? Или того, что управляющий, а значит и практически сегодня хозяин замка, закрывает глаза на чужие тайны? Она слышала как играет Федор. И она разбиралась в музыке.

Эва сделала вид, что сосредоточена на груше, хотя кусок давно утратил вкус, а все мысли занимал Федор и то, что скрывалось за этим "а потом что-то случилось и он перестал давать концерты". Эва вспомнила как впервые увидела Федора за инструментом. За его спокойной усмешкой, за этим «я побрился» скрывалось что-то куда более хрупкое и опасное, чем казалось на первый взгляд. Федор не просто реставратор. Не просто музыкант.

Весь день Эва ловила себя на мыслях о нем и никак не могла сложить картинку воедино. Решения ребусов не приходили, и, чтобы не сойти с ума от круговорота мыслей, она направилась в библиотеку. Книги теснились хаотично на