Презумпция виновности - Макс Ганин
– Да, готов!
– Предупредить тебя хочу – говори только правду. Иначе, если раскроется, что ты врёшь, то будут очень большие неприятности. Как говорится, за «фуфло» ответить придётся.
– Мне скрывать нечего. На моей стороне правда.
– Вот и хорошо, тогда соединяю.
В телефоне после десятка секунд тишины послышались голоса людей с кавказским акцентом. Руслан поздоровался с кем-то по-чеченски, в ответ ему ответили сразу несколько кавказцев «Ва алейкум ассалам».
– Григорий с нами? – спросил один из участников конференции с классическим московским произношением.
– Да, я здесь! – стараясь не выдавать волнения, ответил Гриша.
– Приветствую! Меня зовут Ибрагим. Я положенец Бутырского централа. Слышал обо мне?
– Здравствуй, Ибрагим! Да, конечно, слышал. Руслан рассказывал о тебе много хорошего.
– Я представляю, что он вам там про меня наговаривает, – прокомментировал положенец, после чего кавказцы громко рассмеялись, комментируя сказанное на своём языке. – Ладно, вернёмся к нашему вопросу, – продолжил он. – С нами на связи Анзор – смотрящий за общим, Ваха – смотрящий за первым корпусом и Руслан – смотрящий за Бэ-эС. Так что если задумаешь врать, то врать будешь первым лицам тюрьмы. Это понятно?
– Да! – продолжая скрывать волнение, ответил Гриша.
– У нас на ожидании висят Радж, Сергей и Игорь. Знаешь таких?
– Магушков, Тростанецкий и Гинзбург?
Ибрагим переспросил своих подручных что-то на чеченском и, дождавшись ответа, подтвердил фамилии ждущих разговора на другом конце.
– Этих знаю хорошо! – ответил Григорий, окончательно победив своё волнение. – Первые двое работали на меня в середине двухтысячных, а Игорь с сыном кинули моих пожилых бабушку с дедушкой на квартиру в Москве. Что, звонят, чтобы извиниться и вернуть мою недвижимость?
Валерьянычи аж повскакивали со своих шконок, Русик отпрял от «тормозов» и уставился на соседа по камере.
– Сейчас мы их подключим и послушаем, кто кому должен и за что, – сказал положенец, понизив при этом голос на несколько тонов.
В трубке зазвучали знакомые Грише голоса его бывших приятелей.
Ингуш Радж по-чеченски обратился к блатным, показывая свою причастность к кавказским народам и воровскому движению. Когда-то в 90-ых он пару раз оказывался на непродолжительное время в местах не столь отдаленных. И считал себя криминальным авторитетом.
«Трост», как обычно громко, смеялся характерным идиотским смехом. Он тоже в конце 90-ых отсидел около года в тюрьме за хранение дома пистолета. Факт из его биографии, которым он так кичился, довёл его до того, что он набил себе на всю спину татуировку в виде храма с тремя куполами. Когда-то давно Серёженька был отдалённо связан с известным чеченским бандитом и террористом «Хожей»98. И теперь считал, что это позволяло ему придумать кучу захватывающих историй на данную тему. Он с удовольствием их всем рассказывал, стараясь вызвать у собеседников страх и уважение к собственной персоне. Игорёк сидел в начале 80-ых годов за расхищение социалистической собственности и валютные операции – работал барменом в Москве. В начале 90-ых примкнул к бандитам и познакомился с «Тростом» и Раджем. После того как погорел на чеченских авизовках и чудом избежал смерти от разгневанных детей гор, сбежал в Израиль, где проживает до сих пор. Пытаясь заработать любым способом, не гнушается ничем, даже своим внешним сходством с певцом Розенбаумом.
– Игорь, какие у тебя претензии к Григорию?! – Ибрагим вернул базар в деловое русло. – Выскажи свою позицию.
– Он должен мне по расписке четыреста пятьдесят тысяч долларов, – спокойно с хрипотцой в голосе объявил Гинзбург. – Я ему давал деньги еще в 2010 году. Срок возврата давно истёк, поэтому требую спросить с Григория по полной.
– Что скажешь, Гриша? – перевел мяч на сторону Тополева положенец.
– Начну с того, что я никому ничего не должен! – негромким и размеренным голосом ответил Григорий. – Если и есть у Игоря какая-то расписка, то это подделка, которую легко проверить. Потом…
– Это настоящая расписка! – закричал вдруг Гинзбург. – У меня есть свидетели того, как ты её подписываешь!
– Да откуда у тебя деньги? – чуть повысив голос, прервал его Гриша. – Ты же голожопый. У тебя и десяти тысяч долларов никогда на руках не было. Ты даже представления не имеешь, как выглядят полмиллиона баксов…
В разговор включился Радж и Трост, которые наперебой стали выкрикивать разные обидные для Григория реплики, стараясь вывести его из равновесия. Магушков громко жалел о том, что не может сейчас оказаться с ним в одной камере, чтобы проучить по полной программе. Серёженька начал вспоминать далекие моменты несправедливой, по его мнению, делёжке куша от продажи недвижимости на улице Полянка в 2005 году. Это гавканье быстро прервал Ибрагим требованием дать договорить Григорию.
– Два основных тезиса по этой теме… – продолжил также размеренно и спокойно Тополев. – Во-первых, с этой распиской Игорь уже обращался к ментам, и меня уже допрашивал по этому поводу наш опер Володя. Видимо, менты его послали на все четыре стороны, разобравшись в сути проблемы, и Игорь решил пойти по чёрной масти и ввёл в заблуждение уважаемых людей. Во-вторых, как мне сказал на сборке один уважаемый арестант, вольные дела решаются на воле, а тюремные в тюрьме! Поэтому, если Игорёк считает себя обманутым терпилой с 2010 года, то пусть дождётся моего освобождения. На свободе мы разберёмся на любом уровне, на котором он только пожелает. Четыре года ждал и пару лет тем более подождёт.
Триумвират бывших знакомых снова загалдел невпопад, пытаясь продолжить дискуссию и выяснение отношений. Но Ибрагим снова остановил одностороннюю перепалку.
– Мы всё ещё раз проверим! Переговорим с ментами, которые с Григорием общались, наведём справки и после этого примем решение. А пока все ловим тишину по данному вопросу. Всё! На этом со всеми прощаемся. Отбой связи.
В трубке возникла тишина, которую прервал взволнованный голос Руслана.
– Ну, вы даете, мужчина! Григорий, а ты часом не второход? Раньше не сидел?
– Мы с тобой одни остались на связи, Руслан? – вопросом на вопрос ответил Гриша.
– Да! Все отключились. Они тебя собирались порвать, я точно знаю. А ты вон как всё вывернул. По понятиям развёл, не подкопаешься. Как опытный сиделец.
– Я просто знаю, что я прав! – завершая разговор, ещё раз обозначил свою позицию Тополев. – А когда я прав, мне ничего не страшно. И никто не страшен.
– Ладно, закругляться будем. Пацанам в «хате» привет от меня. Если что-то новое по этому вопросу возникнет, я отшумлюсь.
Гриша нажал на красную кнопку телефона и передал его сидящему с открытым ртом Валере. Иваныч был зелёного от злости цвета и не скрывал своей неприязни ко всему происходящему вокруг. Он выхватил у Чурбанова ТР и улегся к себе на шконарь. Через мгновение послышался тихий шепоток общающегося с молодой женой старика.
Дни продолжали тянуться невыносимо долго. Трудно объяснить не сидевшему человеку те ощущения времени, с которыми сталкивается впервые оказавшийся в заключении бедолага. Григорий вспомнил, как в раннем детстве, когда его, трёхлетнего Гришу, оставляли надолго в одиночном боксе инфекционного отделения кремлёвской больницы ЦКБ на западе Москвы. Тогда он грустно сидел у огромного, как ему казалось, окна, смотрел на фрагмент морозного заснеженного пейзажа во дворе корпуса. Огромные ели и сосны в белых одеяниях были его единственными друзьями и собеседниками в те далекие и самые врезавшиеся в память моменты детства. Психиатр доктор Келидзе, который возвращал ему память в 2007 году в клинике института имени Сербского, говорил, что первыми будут всплывать самые горькие и болезненные воспоминания. Одним из того, что вернулось Тополеву тогда в сознание, были как раз эти его детские ощущения одиночества и грусти. Они нахлынули на него теперь так же стремительно и безотрадно. Тогда время тоже тянулось катастрофически долго и отвратительно медленно. Настенный радиоприёмник, висевший почти под потолком, передавал каждый день детские радиоспектакли, которые с таким нетерпением ждал маленький болеющий ребенок. Это было его единственным развлечением и событием, хоть как-то ускоряющим время. Теперь же в камере у него был и соратник, и враги. Были даже телевизор и утренние прогулки. Но фактор медленно текущего времени никуда не исчез, он стал неотъемлемой
