Презумпция виновности - Макс Ганин
– Вадим, это ты?! – громко крикнул Гриша.
– Да, это я! – после небольшой паузы ответил он. – Кто говорит?
– Это Гриша из два-восемь-восемь! – представился Тополев. – Мы с тобой в суде 25 декабря познакомились в подвале, помнишь? Я ещё с Аладдином был вместе.
– Да, конечно, помню! – радостно отозвался Вадик. – Всё, как вы рассказывали, так и случилось. Прямо слово в слово. Так что спасибо вам обоим огромное, что подсказали мне, как себя вести и к чему готовиться. Ваша информация очень мне помогла.
– На здоровье! – с удовлетворением в голосе прокричал в ответ Григорий. – У тебя сейчас всё в порядке? Нужда в чём есть?
– Нет, спасибо! Всё отлично. Успели затариться до праздников с пацанами.
– Рад за тебя. Удачи тебе! И, если что – «шуми»109, буду рад помочь.
– Ещё раз спасибо и хороших праздников! – всё еще на вольном языке напоследок крикнул Вадим.
Гриша за эти три месяца так отвык от обычного слова «спасибо», заменённого здесь в тюремном лексиконе словом «душа», которое так часто приходится слышать на сборках, в «стаканах» и ночных перекрикиваниях между камерами.
Он даже провёл своё изыскание на эту тему. По тюремным понятиям слово «спасибо» считается оскорбительным и нежелательным для использования. Правильно благодарить сокамерников словами «от души», «душевно», «благодарствую» или «благодарю». Слово «спасибо» нельзя использовать ни в устной речи, ни в письмах родным или записках (малявах) другим арестантам. «Правильные пацаны» – то есть знающие тюремные обычаи заключённые – могут рассердиться из-за одного этого слова. Причин, почему оно попало в разряд табу, было несколько.
В тюрьме крайне негативно относятся к показной вежливости. Использование слов «спасибо» и «пожалуйста» кажется зэкам рисовкой, желанием лишний раз подчеркнуть свою интеллигентность и поставить себя выше основной массы заключённых. Людей, имеющих к этому склонность, за решёткой очень быстро ставят на место. Человека незнающего на первых порах могут разок предупредить. Это в лучшем случае. Если же новичок упорно будет забываться и использовать запретное «спасибо», его быстро и жёстоко научат уму-разуму. Расправа может быть очень серьёзной, вплоть до членовредительства.
«Спасибо» обычно выдаёт в человеке интеллигента. В советские времена им мог оказаться и партработник. Обе эти категории граждан являются на зоне, скорее, исключением, чем правилом. Их быстро «вычисляют» бывалые заключённые. В то же время большинство «сидельцев» – выходцы из низших слоев общества. Они уважительно называют себя «мужиками» и испытывают классовую ненависть ко всем, кто имеет более высокое социальное положение. Особенно зэков возмущает, если человек кичится этим и каждый раз намеренно подчеркивает своё хорошее воспитание. Такого наглеца сокамерники быстро ставят на место.
В лексиконе «мусоров» слова «спасибо» и «пожалуйста» используют надзиратели, тюремное начальство, следователи и другие служители Фемиды. Этих людей заключённые считают своими идейными врагами. И этот непреложный факт – уже достаточная причина для того, чтобы исключить их лексику из своего воровского жаргона.
По факту в тюрьме обычно благодарят за «блага» – табак или чай, которые считаются настоящими святынями. Словесная благодарность за такие ценные вещи должна выражаться соответствующим образом. Нужно сказать «благодарю», подарив таким образом благо в ответ дающему. Слово же «спасибо» имеет другое значение. Оно происходит от словосочетания «спаси Бог». Такое пожелание – не самая достойная плата за столь ценные в тюрьме вещи, как чай и сигареты. Даже если сказать «на здоровье», заключенный может оскорбиться и ответить: «Тебе-то что до моего здоровья?» Так что умение правильно и уважительно, но не заискивающе, поблагодарить своего соседа по камере – жизненно необходимое качество для любого заключённого.
В дни длинных выходных, когда дверь камеры открывается только два раза, всегда есть время, чтобы подумать, в том числе о своих близких и родных. Гриша тоже мучил себя размышлениями, безуспешно пытаясь развить у себя депрессию. «Как они там, как отметили? Помнят ли?» Становилось жалко себя – и не поздравили даже. Ни передачкой, ни письмом, ни запиской через адвоката… А потом втемяшивал себе мысль, что он сирота и кроме себя самого никому не нужен. От этого становилось ещё противнее жить на свете и хотелось заснуть навсегда. С этими мыслями он проваливался в царство Морфея на пару часов, а, проснувшись, вспоминал свои дрянные мысли, отчего становилось стыдно. В такие минуты Григорий сам себе говорил: «Не сегодня!». Тяжелее всего было обходиться без информации, когда ты не знаешь, что происходит по твоему делу, как ведут себя подельники, что говорят свидетели и какие действия предпринимают опера и следак. А самое главное – не знать, что происходит у тебя дома, в твоей семье, с твоими близкими.
13 января 2015 года после обеда открылся глазок и продольный, выкрикнув фамилию Гриши, сказал, чтобы тот готовился с вещами на переезд в общую камеру. Он быстро свернул матрас в скрутку, собрался – вещей было немного, а продуктов и вовсе не осталось. Руслан сунул ему в руки пачку печенья и чая, отсыпал в пакет кофе. В один карман куртки положил горсть конфет, а в другой две пачки сигарет. Валера достал из закромов два пакета сахара и отдал их Григорию со словами: «В общей „хате“ пригодится, бери!»
Через час дверь открылась, и Гриша со всем своим скарбом вывалился наружу. Поставив вещи на продол, он повернулся лицом к уже бывшим сокамерникам и попрощался.
– Спасибо всем за всё! Не держите зла и прощайте. Бог даст, свидимся… – дверь камеры лязгнула на прощанье всеми своими замками, оставив за своей железной твердью не долгую, но интересную жизнь Григория на БС.
На продоле рядом стоял Аладдин так же с вещами и «машкой» под одной мышкой и большими нардами под другой. Он, как всегда, светился своей лучезарной притягивающей к себе улыбкой.
– Привет! – поздоровался курд. – Что, тебя тоже переводят в общую!?
– И тебя тоже? – обрадовано спросил Гриша.
– Да, после рамса с Володей и Русланом этого следовало ожидать. Нас с тобой в одну «хату» бросят, в ноль-восемь. Её так же Клименко курирует.
Их повели по длинным коридорам и высоким лестницам бутырского централа, останавливали перед решётками межпродолных разделителей. Вместе с конвоем они ждали открытия засовов и вскоре пришли к массивной двери первого продола с надписью «08». Интерьер этого блока выглядел намного запущеннее, чем холеный Большой Спец – стены и потолок осыпались старой штукатуркой, местами она просто свисала и крошилась на пол из старинной плитки, колотой в разных местах до бетона. Свет был сильно приглушён, и от этого огромные коридоры казались тоскливыми и уродливыми. Было намного холоднее, чем на БС – видимо, за счёт щелей в высоких деревянных окнах с ободравшейся бумагой, которой пытались заклеить на зиму швы. Огромные сводчатые потолки, расположенные на пятиметровой высоте, ещё больше увеличивали кубатуру помещения, и старые, маленькие чугунные батареи под окнами явно не справлялись со своими функциями и лишь натужно гудели.
«Тормоза» «хаты» открылись и на пороге, не позволяя стоящим на продоле осмотреть внутреннее убранство помещения, выстроились человек десять – все они держали руки скрещенными на груди. Увидев сотрудника администрации и двух новеньких, толпа расступилась, давая им возможность пройти внутрь. По центру «хаты» стоял невысокий кавказец в чёрном тренировочном костюме. Он был смуглым и черноволосым. Облик довершали густые и чёрные,
