Взгляд хищника - Оксана Олеговна Заугольная
Он всегда согревал руки прежде, чем коснуться её, и Полина скоро начала получать удовольствие от этих сеансов массажа. Можно было закрыть глаза и только говорить, хорошо или слишком сильно.
Полина не сразу заметила, что руки Влада стали то и дело подниматься или опускаться туда, где массаж совершенно не требовался. Это было словно случайно – ладонь скользила под глупую рубашку в мелкий горошек выше, касаясь кончиками пальцев внутренней стороны бедра, или же с повреждённых ключиц соскальзывала на мягкие холмики груди. И Полина молчала, хотя точно знала, что грудь не массируют. Точнее, не массируют «молочные железы». Это ей сразу пояснил реабилитолог в тот первый, не очень удачный для них день.
Но однажды не замечать это стало слишком сложно. Полина прекрасно помнила этот момент. Влад стоял справа от её койки и массировал предплечья. Потом ключицы, прошёлся по рёбрам мягкими движениями, распустил завязки ночной рубашки. И тогда Полина снова прикрыла глаза, наслаждаясь осторожными прикосновениями, так контрастирующими с болью, что принёс ей насильник, и той, что возникала при осмотрах врачей, а открыла, лишь когда поняла, что обе ладони обнимают её грудь.
– Влад, – тихо произнесла она, глядя в синие настороженные глаза. Она была не в силах пошевелиться, оттолкнуть его или крикнуть. Потому что он ей нравился, а ещё потому, что её могли касаться все в этой больнице. В какой-то момент после многочисленных катетеров, утки, пальпаций от хирургов, терапевтов и каких-то посторонних «светил» просто можно было перестать быть человеком. И остаться только пациентом. И жертвой.
Пальцы Влада чуть дрогнули, зацепляя её соски и заставляя судорожно выдохнуть, а сам он произнёс тоже почему-то шёпотом:
– Лина, давай встречаться?
Глава 17
Разумеется, о том, в какой именно момент Влад предложил встречаться, Полина ничего не рассказала Льву Натановичу. Это было слишком личным. Как и то, что согласие они скрепили не поцелуем, а коротким кивком Полины и прикосновением Влада губами там, где были его ладони. Какая разница, если потом они и впрямь стали неразлучны? А для будущих детей Полина скорректировала историю, сделав её романтичнее.
Её она и рассказала психотерапевту.
– Делал массаж и предложил встречаться, – повторил Лев Натанович. Он снял очки и протёр их. – Вы сразу согласились?
– Конечно, я же влюбилась в него с первого взгляда, – просто ответила Полина. – И как я могла его не полюбить?
Она не ждала ответа, но Лев Натанович кивнул.
– Никак, – согласился он, но смотрел при этом так, что Полина чувствовала, будто он знает все её маленькие секреты. – И что было дальше?
– Мы начали встречаться. – Чувствуя, что Лев Натанович понял то, что она скрыла под обтекаемыми формулировками, но не осуждает её, Полина заговорила смелее. – Сначала в больнице. Родителям было сложно находиться рядом со мной, а Влада не пугали мои травмы.
На глазах у неё снова выступили слёзы, и Лев Натанович подтолкнул к ней коробку с платками. А Полина только сейчас поняла, что, кроме Зверя, так её мучило. Родители сдались. Отец, который защищал её от всех проблем в школе и вне её, который ходил на родительские собрания, кто сел на водительское сиденье тогда, прикрыв её перед следствием, отстранился, не в силах видеть её такой сломанной. Словно она перестала быть его дочерью! И мама… она всегда тенью следовала за отцом.
Они даже не торопились знакомиться с Владом, спасшим её. Будто в глубине души они мечтали, чтобы никакого Влада не было. Они не знали, о чём говорить с дочерью, которая выжила там, где милосерднее было бы умереть.
Слёзы капали и капали, несмотря на платок, который Полина мяла в руках.
– Влад всегда говорил, что я ему нравлюсь любая. Он доказывал это и тем, что не боялся смотреть на мои синяки, на его лице я ни разу не видела жалости или брезгливости. – Наконец Полина сумела продолжить. – Вскоре мне разрешили вставать, но костыли были такие неудобные! Они больно врезались в подмышки и, несмотря на резиновые наконечники, скользили. И ещё они были тяжёлые. И подобрать по весу и по размеру их в государственной больнице было совсем непросто.
Лев Натанович кивнул, и Полина запоздало вспомнила, что здесь они тоже находятся в государственной больнице.
– Влад нашёл мне подходящие костыли, – продолжила она. – Он меня не жалел. Вы же знаете, что жертв нельзя жалеть, да? Конечно, знаете, вы же психотерапевт! И вот Влад меня не жалел. Он делал мне массаж, пока я не начинала кричать от боли, заставлял ходить с костылями или опираясь на него, пока я не начинала плакать. Врачи были поражены моими успехами. Они даже разрешили Владу находиться в моей палате хоть весь день. Но он работал и приходил, когда мог.
Полина вспомнила злые глаза будущего мужа, когда она упала на скамью в больничном дворе, откинула костыли и разрыдалась. У него было такое лицо, что Полина испугалась, будто он её ударит.
– Жить больно, Лина, – вместо этого резко произнёс он, отворачиваясь от неё и глядя куда-то вдаль. – Умереть просто. Раз – и нет человека. А вот жить больно. И ты должна терпеть эту боль, если хочешь жить.
Он ещё постоял немного так, а потом нагнулся за костылями и подал их Полине. Глаза у него были покрасневшие, словно он сдерживал слёзы. И Полина не посмела возразить. Как миленькая доковыляла до палаты.
– Понимаете, Лев Натанович, не врачи и уж точно не следователь и даже не родители, а именно Влад собрал меня заново. – Полина скомкала очередной бумажный платок. – Я сама себя ощущала сломанной игрушкой – тут осколок, там кусочек. И Влад собирал меня заново. В некотором роде он стал моим Пигмалионом…
Полина вздохнула. Считать себя Галатеей ей не нравилось. Та была прекрасная статуя, а она… Она была привлекательной, но не более того. А после той трагедии она и этой привлекательности стала стесняться. Если бы не Влад, она бы носила только мешковатые толстовки и джинсы, да и разъелась бы обязательно. Мама была у неё женщиной крупной, так что было бы в кого.
