Вианн - Джоанн Харрис
Внезапно ее лицо преображается. Вошла другая клиентка. Наверное, постоянная, потому что женщина за стойкой приветствует ее с искренней радостью.
– Софи! Как обычно?
– Salut, Сесиль!
Женщина выглядит ухоженной и профессиональной. У нее гладкие темные волосы до плеч. Серый юбочный костюм в тонкую полоску, достаточно хорошо скроенный, чтобы подчеркнуть изящную фигуру. Лакированные черные туфли на слишком высоких, неудобных каблуках. Наверное, она работает поблизости, думаю я. Ей не нравится ходить на таких каблуках. Обручального кольца нет. Но кто-то у нее есть. Это видно по туфлям. Ее «как обычно» – это café-croissant с клубничным джемом в маленькой баночке. Круассан выглядит более свежим, чем мой, Сесиль заботится о своих постоянных клиентах. Внезапно я передумываю выходить под унылый дождь. Мне хочется посидеть здесь еще немного. Я ставлю сумку, которая неожиданно кажется очень тяжелой. Сесиль смотрит на меня с подозрением.
– Здесь нельзя сидеть просто так. Это вам не зал ожидания.
С Софи она говорила совсем другим тоном.
Мне не следовало злиться. Я слышала этот тон множество раз в множестве мест. Но сегодня я чувствую себя уязвимой, как будто с меня содрали верхний слой кожи. Возможно, дело в гормонах беременности, или смене времен года, или тоске по дому, или просто в невероятной усталости, которую нельзя списать на обычный недосып. Я стискиваю зубы и скрещиваю пальцы за спиной, чтобы отогнать неудачу.
– Еще кофе, пожалуйста.
– Пять франков.
От ее взгляда молоко бы скисло.
Я лезу за кошельком, который провалился на дно сумки. Он открывается сам по себе, и мелочь катится по полу. Женщина в туфлях на шпильках смотрит на меня из-за своего столика. Я собираю монеты, у меня горит лицо. Последняя монета закатилась под столик, за которым она сидит. Если бы это были десять сантимов, я бы, может, и не стала подбирать. Но это серебряные пять франков. Слишком много, чтобы махнуть рукой.
– Извините, – говорю я и лезу за монетой, встав на колени на сосновый пол, который давно не мыли. Пятно от вина осуждающе смотрит на меня, как открытый глаз. Рядом появляется еще одно пятно, пугающе яркое. И еще одно.
Это не вино. Я поднимаю руку к лицу и обнаруживаю, что у меня идет кровь из носа. Женщина за стойкой вскрикивает со смесью удивления и отвращения. Я с трудом встаю на ноги, забыв о монете под столом. Кровь из носа капает крупными алыми каплями на мой свитер.
– Извините.
Мне не за что извиняться. Но почему-то я чувствую такую потребность. Я никогда не любила доставлять неудобство. Я пытаюсь зажать нос, но кровь продолжает течь. Она громогласно заявляет о своем присутствии, брызжет на сосновый пол.
Женщина за стойкой говорит:
– Хватит. Выметайся отсюда вместе со своим кровавым носом.
Злиться бессмысленно. И все же это так несправедливо! Голос юной Вианн в моей голове звенит от невысказанной злости. Мама, мы не сделали ничего плохого. Почему люди так обращаются с нами? Из-за нашей кожи, наших волос, одежды, запаха иных мест? Мы не такие, как они, и они просто боятся?
Я молча поворачиваюсь к ней. Из носа по-прежнему льет. Голова – как воздушный шарик с гелием, который дергает и тянет ветер. Цвета Сесиль пронизаны отвращением и неуверенностью. Она словно заявляет: «Я здесь своя. Ты – чужая». Я приглядываюсь к ее цветам. Не к тому, что она хочет мне показать, а к тому, что пытается скрыть. Обычно я так не поступаю – Марсель научил меня осторожности, – но сегодня я сама не своя. С меня словно содран слой кожи, кровь из носа не утихает, и я чувствую, что для этой женщины я невидимка…
Что ты видишь, Вианн? Что ты видишь?
Я вижу девушку в больничной палате. Вижу женщину, которая живет одна. Вижу больное самомнение, замкнутость, гнев. Вижу вину, страх и сожаление. Но всего яснее вижу потерю – очень знакомую потерю, – и моя злость стихает.
– Сесиль, это не твоя вина, – говорю я.
Она ощетинивается.
– Что ты несешь?
– Тебе было пятнадцать, – говорю я. – Совсем ребенок. Они самостоятельно решили, что будет лучше для тебя и для нее. Они думали, что ты справишься, что ты забудешь. Они не знали, как ты лежала по ночам без сна и чувствовала ее внутри. Как представляла вашу будущую жизнь. Как втайне дала ей имя.
– О чем ты? – взвизгивает она. – Кто тебе рассказал?
Мне следовало отвернуться, но я не могла остановиться. Возможно, от усталости, или от переживаний, или из-за крови, которая никак не унималась. Я простерла алые, окровавленные, как у прорицательницы, ладони.
– В своих мечтах ты звала ее Ондин. Наяву ты никогда ее не видела. Только простыню, которую держали над тобой, чтобы спрятать ее. Ты никогда не держала ее на руках. У тебя нет доказательств ее существования, не считая серебристых отметин на коже, которые со временем выцвели и стали коричневатыми, и воспоминания о стихающем плаче в конце коридора. Но ты не забыла ее. И не простила себя за то, что позволила им отнять ее у тебя.
Сесиль оседает, как проколотый воздушный шарик. Ее цвета переливаются, беспокойно вспыхивают и гаснут. Софи в своих лакированных туфлях застыла на месте, не зная, что делать. Я чувствую, что она пытается собраться с силами. Столько всего требует внимания! Рассыпавшиеся монеты, кровь на полу, стынущий завтрак, а теперь еще и Сесиль за стойкой и девушка с кровью из носа, которая лепечет что-то невразумительное…
Внезапно у меня кружится голова. Возможно, из-за кровотечения, а может, из-за того, что я сегодня ничего не ела, кроме черствого круассана. Я словно раздваиваюсь, как река, текущая к морю. С одной стороны миска с моим именем на ободке. С другой – Черный Человек. Но кто из них Вианн? А я – Вианн?
Лампы в кафе горят ослепительно ярко; дождь оглушительно грохочет. Я все
