Вианн - Джоанн Харрис

Эмиль пока ничего не сказал, но я знала, что он внимательно слушает. Пламя, которое почти постоянно пылает вокруг него, стало ярче, но при этом теплее, сердечнее. Его дружба с Луи всегда была окрашена злостью, основываясь больше на общем опыте, чем на искренней симпатии. Но сегодня он другой. Возможно, его изменил Лоик. Или он чувствует перемену в Луи – неохотное прощание с прошлым.

– Ты думаешь, что знаешь меня, – сказал Луи. – Думаешь, что все знаешь о Марго. Но Марго никогда не была моей. Мы поженились, потому что она была беременна. И когда она потеряла ребенка на четвертом месяце…

Он понизил голос.

– Я был счастлив. Потому что я знал, что это не мой ребенок. Потому что я знал, что она любила другого.

Я снова подумала о маминых картах и о том первом раскладе. Двойка пентаклей. Перемена. Влюбленные, Шут, Отшельник, Шестерка мечей. И наконец я увидела нить, которая их всех объединяет. Не в парах, не в картах, а в цветах Эмиля и цветах Луи. История одной женщины и двух мужчин, которых связывает дружба, любовь, горе, надежда и ревность. Женщины, которая разочаровалась в мужчинах, якобы любивших ее, искала безусловной любви и нашла ее в материнстве…

– Ты идиот, Луи.

Мы оба повернулись к нему.

– Так вот что ты думал столько лет?

Луи недоуменно уставился на него.

– Это была всего лишь глупая ошибка. Мимолетная слабость, которая ничего для нее не значила. Она любила тебя. Она всегда любила тебя.

Луи долго молчал. Затем он произнес:

– Это она тебе сказала?

– Ей не нужно было ничего говорить. Я был там, Луи. Я знаю.

Магазин опустел. В нем оставался только Лоик, завороженно глядящий в окошко, как Махмед готовит шоколад. Хамсин тоже потихоньку ускользнула, хотя мне показалось, что я вижу ее снаружи в алом свете вывески Happy Noodles. Вечерело. Стефан поставил на столики чайные свечи. Из переулка доносилась печальная мелодия саксофона. Черный Человек сидел за своим столиком с чашкой горячего шоколада. Его лицо скрывала тень.

– Так это был ты, – наконец произнес Луи.

Его цвета были готовы распасться на части.

– Это был твой ребенок. Я не знал. Марго мне так и не сказала.

– Потому что это было неважно. Она любила тебя, Луи, даже когда ты пытался ее оттолкнуть. А теперь пытаешься оттолкнуть мальчика, которого Вианн с таким трудом разыскала.

Луи снова повернулся к мне.

– Зачем ты приехала сюда? – спросил он. – Мы были счастливы, пока ты не явилась.

– Нет, ты не был счастлив, – возразил Эмиль. – Ты был мертв, пока она не явилась. Теперь ты жив, а это бывает больно.

Луи молча разглядывал нас целую вечность. Его цвета перестали бурлить, их сменило что-то более глубокое, чем горе; возможно, даже более глубокое, чем любовь.

– Я сказал ему, что ты уже уехала, – почти прошептал он. – Тому человеку из Парижа. Частному сыщику. Я ничего ему не рассказал.

– Я в этом и не сомневалась.

Я протянула Луи коробочку santons de Margot. Эмилю – мешочек с розовыми помадками. Лоику – белую шоколадную мышку в шуршащей целлофановой обертке с длинной завитой ленточкой.

– Попробуйте. За счет заведения. Я знаю, что это ваши любимые.

9

4 декабря 1993 года

Когда они собрались уходить, уже стемнело. Торты и мадлен закончились, а горячего шоколада осталось не больше чашки. Саксофонист собрался и ушел домой, хотя посетители продолжали приходить и уходить, покупали рождественский шоколад. По моим подсчетам, мы уже продали сорок две шоколадные фигурки Девы, пять дюжин рождественских ассорти, восемьдесят мешочков santons и множество шоколадных мышек, сосков Венеры, мандьян и наборов рождественских десертов из шоколада[19]. Луи с большим трудом смог оторвать Лоика от окошка. Пришлось пообещать научить его готовить тапенад его матери. Прощаясь, я протянула Лоику речной камень с отпечатком стопы.

– Это тебе, – сказала я. – Помни: все мы оставляем свой след. Мы можем нести в мир добро, пусть даже по чуть-чуть.

Шесть сорок пять, пора закрываться. Человек в черном все еще сидит за столиком. Воспользовавшись затишьем в конце дня, он наконец встает и заходит. Конечно, я знала, что так и будет. Я много раз прокручивала это в голове. Его вопросы и мои ответы. Противостояние.

Он вошел: пожилой мужчина в костюме и дорогом пальто. Теперь, когда он подошел ближе, я вижу его умное живое лицо и удивительно яркие голубые глаза под темной фетровой шляпой. На вид ему около восьмидесяти, но он бодр и внимателен; костюм под зимним пальто оказался не черным, а угольно-серым.

– Добро пожаловать в Xocolatl! – воскликнула я. – Как насчет чашечки шоколада?

Человек в черном насмешливо усмехнулся, но принял чашку горячего шоколада и пил его, осматривая магазин. Я видела, как он скользит взглядом по подносам с дольками севильских апельсинов, мандьян, белой и черной нугой, финиками в шоколаде, трюфелями с чили, абрикосовой помадкой, наветт, пастилой из айвы, каллисонами[20] – сладкими соблазнами, засахаренными мечтами, крошечными осколками историй, которые лежат под стеклом подобно бабочкам и ждут своего часа.

Наконец он повернулся и сказал:

– Если вы будете угощать всех бесплатно, много не заработаете.

Я снова улыбнулась, несмотря на внезапный озноб.

– Нам нужно было привлечь к себе внимание. Мы не можем полагаться на волю случая.

– Почему? Марсельцы не любят шоколад?

Я попыталась объяснить, как трудно открыть бизнес в Панье, с каким сопротивлением мы столкнулись, как завоевывали доверие, рассказала о шоколадном фургоне, о многочасовой подготовке и о надежде, что сегодняшний день станет для Ги и Махмеда началом новой жизни.

– Для владельцев? – спросил мужчина в черном. – А вы кто?

– Друг, – ответила я. – Они дали мне работу, когда я в ней нуждалась. Научили меня всему. Знаете ли вы, что шоколад употребляли уже…

– Майя и ацтеки, – подхватил он. – А еще раньше – ольмеки и майо-чинчипе. Его корни уходят в глубину веков на тысячи лет, он намного старше Христа. Колумб – просто выскочка по сравнению с ним. Как и многие подобные ему.

Он улыбнулся.

– Простите. Я кое-что знаю о шоколаде.

Я скованно улыбнулась в ответ.

– Простите, я не расслышала, как вас зовут?

– А я и не говорил. Гислен Дюкасс. А вас?

– Вианн Роше.

– Вам подходит, – с улыбкой сказал он. – Кажется, в Le Petit Marseillais было написано иначе.

– Газетчики переврали наши имена. И решили, что я