Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус - Анаит Суреновна Григорян

Александр отрицательно помотал головой, едва не поперхнувшись чаем.

– Братик говорит, если мужчина на что-то решился, он уже ни за что не отступится. Верно ведь, Арэксу-сан? Вы ведь не передумаете?

– Аи-тян…

– Ну, мама! Такэхиро ведь сам мужчина – он знает, о чем говорит.

Юко не нашлась что на это возразить и взглянула на старших, но бабушки Аико и Сидзуко, судя по всему, были на стороне внучки.

– Это бабушка Сидзуко научила меня так шить. – Аи-тян потупилась, смущенная собственной смелостью, и искоса посмотрела на сидевшую рядом старушку, жевавшую уйро со вкусом сакуры.

– Давно я не ела такого вкусного уйро из Нагоя, – прикрыв рот ладонью, медленно произнесла Сидзуко. Ее голос звучал глухо и надтреснуто. – Такэхиро постоянно опаздывает на поезд и покупает сласти на нашей станции, как будто нет ничего другого, кроме печенья-монака и пирожных буше. Сколько раз я и Аико ни просили его привезти что-нибудь из Нагоя, он никак не может заставить себя явиться на станцию на десять минут пораньше. Что за мальчишка… гэбайта отоко.

Заметив, что Александр растерянно моргнул, услышав незнакомое слово, Аи-тян наклонилась к нему и шепотом пояснила:

– Это слово префектуры Гифу. «Гэбайта» значит то же самое, что «сиппай-суру», «терпеть неудачу». Бабушка сердится на Такэхиро-куна за то, что он такой непутевый.

Александр кивнул, хотя, по правде сказать, он вообще с трудом разбирал речь пожилой женщины, изобилующую непривычными окончаниями глаголов и совсем не похожую на современный японский язык, на котором общались его коллеги в банке.

– Аи-тян нисколько на него не похожа, – продолжала Сидзуко, – она всегда была такой послушной, милой девочкой и с малых лет умела обращаться с ниткой и иголкой, как все женщины в нашей семье.

Аико и Юко опустили головы, присоединяясь к ее мнению. На щеках Аи-тян вновь заалел румянец.

– Наша семья владеет магазином кимоно «Такаги-я» со времен эпохи Мэйдзи. Этот старый дом достался мне в наследство от отца, который приобрел его с доходов от торговли тканями. Он был коммерсантом и сумел выучить английский язык, так что легко договаривался с торговцами, приезжавшими из Британии и Америки, которые привозили западные ткани и европейскую одежду. В то время вафуку, наша японская традиционная одежда, переживала настоящий расцвет под влиянием ветра, который дул с Запада, – говоря, бабушка Сидзуко покачивала головой, отчего создавалось впечатление, будто она непрестанно кивает, соглашаясь с собственными словами.

Александр машинально поднял чашку, в которую Аи-тян заботливо добавила горячего чая, и сделал небольшой глоток. От слегка терпкого орехово-травяного вкуса сэн-тя его мысли немного прояснились. Эпоха Мэйдзи? Он действительно не слишком хорошо разбирался в истории Японии, но эпоха Мэйдзи – это, кажется, было довольно давно[323]. Ему вспомнились старинные здания в европейском стиле, резко выделявшиеся на фоне привычных японских построек с покатыми черепичными крышами. Сколько же лет было бабушке Сидзуко?

– Наш дом всегда был полон тканей и в глазах ребенка напоминал императорский дворец. Настоящее сказочное царство. Отец собрал множество набивных тканей из всех стран Европы – у нас были и английские, и голландские, и немецкие образцы, была чудная итальянская тафта и шотландский твид, шелковый французский атлас и тюль и даже русские шерстяные ткани – такие теплые, что, казалось, ими можно согреться в самую холодную зиму в горной деревне… – тут Сидзуко принялась перечислять названия, которые Александр едва ли когда-нибудь встречал на русском, не то что на японском, из-за фонетики которого английские и французские слова искажались до почти полной неузнаваемости, и ему оставалось только слушать, сохраняя почтительное и внимательное выражение лица. – Да, тогда Япония стремительно менялась, открыв двери для разных нововведений. Это было время «буммэй кайка»[324], «цивилизации и просвещения», объявленное правительством императора Мэйдзи. То новое время требовало от людей предприимчивости и решительности, а тем, кто продолжал держаться за старые традиции и семейные ремесленные тайны, грозило разорение. Если бы отцу не нужно было содержать семью и он не сделался бы коммерсантом, то стал бы, наверное, ученым или коллекционером редкостей. Когда он умер, я была еще совсем молоденькой девушкой. Мама решила открыть ателье, и я помогала ей шить японскую и модную европейскую одежду. Это было смелое начинание, но магазину «Такаги-я» повезло: Огаки тогда еще даже и городом-то не считался, и здесь не было такой конкуренции, как в центрах префектур. Людям хотелось приодеться, так что на нашу работу был большой спрос. Все стремились выглядеть как настоящие англичане и французы, вот только настоящие англичане и французы, окажись они в нашей глубинке, небось рты бы разинули от изумления, – все тело бабушки Сидзуко задрожало от мелкого смеха, – как-то раз мы распороли чудесное свадебное фурисодэ[325] с узором из цветов глицинии, от которого отказалась заказчица, и сшили из него платье с кружевными оборками на рукавах и воротнике.

– Должно быть, это выглядело очень необычно, – заметил Александр.

– Сейчас такого не увидишь, – бабушка Сидзуко прикрыла глаза, словно погрузившись в воспоминания. Ему даже показалось, что она задремала, но спустя мгновение она вновь заговорила: – Сегодня никто не шьет европейскую одежду на заказ, а за кимоно приходят в основном женщины – или мужчины, которых приводят женщины, – она снова тихо рассмеялась. – Так что дела у нашего заведения идут не в пример хуже, чем в эпоху Мэйдзи или даже в эпоху Сёва. Ветер, который дул с Запада, в конце концов оказался не таким уж освежающим.

От долгого сидения в позе сэйдза у Александра заныли колени, и он подумал, что европейская, а особенно американская одежда и впрямь не очень подходила стране, где не знали стульев. Он поерзал на подушке, пытаясь устроиться поудобнее.

– Что бы ни говорила Юко, женщина еще может прожить без университетского образования, посвятив себя шитью кимоно и домашнему хозяйству, а для мужчины это совсем не подходит. Мы начали откладывать деньги еще до того, как наш Такэхиро пошел в младшую школу. Я-то с моей дочерью Аико уже тогда были немолоды и привычны к такой работе, – покрытые морщинами губы Сидзуко тронула печальная улыбка, – а бедняжке Аи-тян пришлось нелегко. Ребенку ведь хочется бегать на улице и играть со своими сверстниками, а не просиживать все свободное время среди рулонов ткани и выкроек.

– Бабушка Сидзуко, пожалуйста, не говори так.

Александру показалось, что в голосе Аи-тян послышались слезы.

– Ты и бабушка Аико столько сделали для нас! Больше, чем это было возможно!

Определенно, она