Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус - Анаит Суреновна Григорян

– Так ей было…

– Сто шестнадцать лет. Она была самой пожилой жительницей Огаки, ее даже губернатор префектуры приезжал поздравить с днем рождения, а Эн-Эйч-Кей сняли про нее сюжет для вечерних новостей. Аи-тян мечтала о том, чтобы имя бабушки было внесено в Книгу рекордов Гиннесса, но для этого ей не хватило прожить еще каких-нибудь несколько лет.

Не зная, что на это сказать, Александр не отрываясь смотрел на камень, в который была вмурована урна с прахом госпожи Такаги Сидзуко. «Ей больше ста двадцати лет» – вот что у него получилось в прошлый раз в результате примерных вычислений, но он упорно не впускал этот ответ в свое сознание. Если точнее, бабушке Сидзуко было сто двадцать восемь лет, и она помнила императора Мэйдзи – это было невозможно, но всего несколько дней назад она сидела напротив него, ласково улыбаясь и рассказывая про своего отца-коммерсанта и приход в Японию моды на европейскую одежду.

– Прабабушка, все силы отдававшая работе, родила единственную дочь Аико, когда ей уже исполнился тридцать один год. Сейчас таким никого не удивишь, но в десятом году эпохи Тайсё это все-таки было довольно поздно.

– Десятый год эпохи Тайсё? – эхом откликнулся Александр. – Это…

– Тысяча девятьсот двадцать первый, – подсказал Такэхиро. – Не думай, что все японцы помнят соответствие дат европейскому календарю. Бабушка Аико умерла в двадцать четвертом году эпохи Хэйсэй, то есть в две тысячи двенадцатом – это был год, когда я сдал вступительные экзамены в Нагойский университет. Она говорила, что мечтала дожить до этого счастливого дня, и ее не стало вскоре после моего зачисления. – Голос парня задрожал, и он умолк, с грустью глядя на надписи.

Затем он сунул руку в карман, достал маленькую упакованную в розовую бумагу коробочку и положил ее на специальную гладкую площадку перед могилами.

– Бабушки Аико и Сидзуко столько раз просили меня привезти им что-нибудь из Нагоя, а я каждый раз не успевал зайти в магазин на станции. Хотя бы сегодня привез им в качестве кумоцу[331] вкусное нагойское уйро, – он молитвенно сложил ладони и поклонился. – Надеюсь, вы больше не будете на меня сердиться, бабушки Аико и Сидзуко.

– Но, Такэхиро-сан… – Александр запнулся, подбирая слова, – тогда почему… как же тогда…

Голова у Александра шла кругом, и у него мелькнула мысль, что еще немного – и он либо потеряет сознание, либо наконец проснется. Он сжал в руке букет тюльпанов, словно пытаясь ухватиться за какой-нибудь предмет, несомненно принадлежавший реальности. Упругие стебли цветов тихонько хрустнули под его пальцами.

– Как ты уже, наверное, понял, в нашей семье на протяжении нескольких поколений не рождались мальчики – только девочки, продолжавшие семейное дело. Мама и бабушки были очень счастливы, когда наконец появился мальчик. Они во что бы то ни стало хотели дать мне достойное образование, которое послужило бы основой блестящей карьеры. Поэтому все женщины нашей семьи, включая мою младшую сестренку, трудились не покладая рук, чтобы заработать на мое обучение в Нагойском университете. Но пошив традиционной одежды в небольшом провинциальном городке – не то занятие, с помощью которого можно скопить три с половиной миллиона иен[332] на обучение на медицинском факультете и обеспечить жизнь в большом городе студенту, у которого не остается времени на подработку. Не каждый же день им заказывают дорогое куротомэсодэ или фурисодэ для особого случая. И не каждый день иностранные туристы покупают у них какой-нибудь сувенир. – Такэхиро искоса взглянул на Александра. – Ты в порядке, росиа– дзин-сан?

– Я… да, я в порядке, – он с усилием кивнул.

– Именно поэтому даже после своей смерти бабушки Аико и Сидзуко продолжали помогать моей маме и сестре выполнять заказы клиентов и шить игрушки тиримэн из шелковых лоскутков. Из-за собственной несдержанности я не смог оправдать их ожидания и был отчислен из университета на предпоследнем курсе. И теперь…

– Теперь они вынуждены приходить, чтобы помогать вашим маме и сестре справляться с работой? – Александр сам не верил, что говорит подобное.

– Верно, – кивнул Такэхиро. – Они мечтают о том, чтобы я восстановился в университете, закончил обучение и достиг успеха в профессии зубного врача. Благодаря этому жизнь моих мамы и сестренки тоже изменится. А бабушки Аико и Сидзуко смогут наконец уйти на покой.

– Любые родители сделают все возможное, чтобы их дети жили лучше, чем они сами?

– Типа того.

Они еще некоторое время постояли рядом молча, думая каждый о своем. Паучок в иероглифе «ко» закончил плести паутину и притаился в углублении камня. «Такай» – «высокий», «ки» – «дерево», «Аи» – «любовь», «сидзука» – «тихий», «ко» – «ребенок». Александр зажмурился и снова открыл глаза, но надписи остались прежними. Он повернулся к Такэхиро.

– Вот, собственно, и все, что я хотел тебе рассказать, – поймав его взгляд, произнес юноша. – Я сам виноват, что так вышло. Если бы я не вылетел из университета, бабушкам Аико и Сидзуко не пришлось бы так тяжело работать даже после смерти. Тебе решать, как поступить дальше, – если тебе интересно мое мнение, то, думаю, Аи-тян была бы не против начать с тобой встречаться. Ну что, идем?

– Я… я догоню вас, Такэхиро-сан, – пробормотал Александр. – Мне нужно немного побыть одному.

– Понимаю. Тогда я пойду вперед. Они, наверное, уже заждались меня – я говорил, что приеду утренним поездом.

– Да. Да, конечно.

– Я не стану говорить им, что мы встретились, – добавил Такэхиро.

– Спасибо вам, Такэхиро-сан.

– Да не за что, – усмехнувшись по своему обыкновению, парень пожал плечами. – До скорого.

Они пожали друг другу руки, и Такэхиро, развернувшись, зашагал по знакомым дорожкам к выходу с кладбища. Александр еще некоторое время посмотрел ему вслед – затем, когда он скрылся из виду, повернулся к могилам. Ему вспомнилось милое простоватое личико Аи-тян, ее застенчивая улыбка, слегка неровные, как у большинства японцев, зубы, совсем ее не портившие и придававшие ей еще больше очарования. Темные, с любопытством и затаенной грустью устремленные на него раскосые глаза. Наверное, сегодня она снова будет играть со старшим братом в бадминтон на улице – погода хорошая и воланчик не унесет ветром. Он опустил взгляд на букет, который все еще сжимал в пальцах, медленно развернул обертку, разделил тюльпаны поровну, поставил в высокие каменные вазы по обе стороны от могилы и, молитвенно сложив вместе ладони, низко поклонился. Затем взял оставленный Такэхиро ковшик, зачерпнул воды из ведерка и наполнил обе вазы, чтобы цветы раньше времени не увяли. Остатки воды он вылил на могильные камни, после чего, еще раз поклонившись, побрел к видневшемуся за деревьями