Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус - Анаит Суреновна Григорян
– Такэхиро-сан?..
– А?
– Долго нам еще идти?
– Ты куда-то торопишься? – усмехнулся Такэхиро. – Не беспокойся, от станции примерно километр пути, скоро уже будем на месте.
Дома здесь выглядели гораздо более бедными и неприглядными, чем в центре города, а ухоженных частных садиков и уютных кафе почти не было, зато время от времени на их пути попадались прачечные, парикмахерские и кабинеты частных зубных врачей. Обычный жилой район, куда и местные-то не заглядывают без особой надобности. Они свернули на очередную улочку – настолько узкую, что пешеходная часть у нее была обозначена только линией разметки. Александр почувствовал нараставшую внутри досаду и стиснул зубы. Спрашивать Такэхиро еще о чем-то не хотелось – тот явно не был настроен отвечать. В конце концов, если он был против того, чтобы его сестра встречалась с иностранцем, почему было не сказать об этом сразу? К чему было устраивать весь этот спектакль? И зачем только он согласился пойти с ним – ведь ясно же, что парень просто издевается над глупым гайдзином[329].
– Ну, вот мы и пришли.
– А?..
Отвлекшись от невеселых мыслей, Александр поднял глаза. Они стояли перед потемневшим от времени деревянным моном – ритуальными воротами с двускатной черепичной крышей, за которыми виднелся посыпанный гравием двор и довольно внушительное здание буддийского храма.
– Это…
– Токусюдзи, Храм совершенной добродетели, – пояснил Такэхиро, входя в ворота и делая пригласительный жест.
Сделав шаг в ворота, Александр с облегчением вздохнул. По-видимому, Такэхиро все же не насмехался над ним. Возможно, он хотел поговорить с иностранцем на священной земле или показать какую-нибудь семейную реликвию прежде, чем позволить ему встречаться со своей младшей сестрой. Правда, Такэхиро не был похож на человека, столь трепетно чтящего старинные традиции, но первое впечатление могло быть обманчивым – многие коллеги Александра из банка, например Такизава-сан, регулярно посещали храмы, делали подношения божествам-ками и к тому же были довольно суеверны, так что это бы Александра нисколько не удивило. Во дворе благодаря окружавшим его зарослям камелий и раскидистым японским соснам с длинной хвоей было довольно прохладно. Вокруг не было ни души, только у самой стены храма, возле сложенных тут же садовых инструментов и кучки сметенной сухой хвои и пыли, сидела большая белая с рыжими пятнами кошка и умывалась. Коротко взглянув на пришедших, она дернула усами и вернулась к своему занятию, больше не обращая на них никакого внимания. Такэхиро, сделав несколько шагов в направлении храма, повернул к еще одному мону, ведшему, по всей видимости, на внутреннюю территорию, где располагалось принадлежащее храму кладбище.
– Ээ… Такэхиро-сан…
– Идем, мы уже почти на месте.
Пожав плечами, Александр последовал за ним. За вторыми воротами действительно находилось старое, но опрятное и ухоженное кладбище с узкими тропинками среди высоких могильных камней с выгравированными на них именами. При входе под навесом были сложены ведерки и бамбуковые ковшики хисяку с длинной ручкой для ритуального омовения могильных камней, тут же был и кран с водопроводной водой. Такэхиро на мгновение задержался, чтобы взять ведерко, наполнить его водой и сунуть в него ковшик. Тут и там среди могил были расставлены изваяния бодхисаттв-дзидзо[330] в красных воротничках из ткани. На кладбище царила практически полная тишина – слышен был только шорох гравия у них под ногами. Даже птицы не пели в лениво покачивавшихся ветвях сосен. Они прошли по узкой заросшей тропинке, зажатой между могилами, – по-видимому, сюда не слишком часто кто-то приходил, и ханататэ – высокие цилиндрические вазы для цветов, установленные перед могильными камнями, – были в основном пусты, либо из них торчали букеты из искусственных цветов. Александру казалось, будто все происходящее с ним – всего лишь сон, и на самом деле он все еще лежит в своей кровати в квартире в Нагоя, а будильник, установленный на половину десятого по случаю выходного, только собирается издать музыкальный сигнал. Скоро он проснется, примет душ, заварит кофе из фильтр-пакета и отправится на станцию, а от тревожного сна останется не более чем смутное воспоминание. Такэхиро свернул с тропинки, сделал несколько шагов вглубь кладбища и остановился перед небольшой могилой, огороженной низеньким, вросшим в землю и едва заметным среди травы бордюром. На могиле почти вплотную друг к другу стояли два невысоких могильных камня. Александр в растерянности подошел ближе, и парень нарочито небрежным жестом указал ему на надписи на камнях.
– Ты ведь умеешь читать иероглифы, росиа-дзин-сан? Прочти, что здесь написано.
Александр взглянул на его руку, почему-то не уверенный, что ему стоит смотреть туда, куда он указывал. Две женщины, склонившиеся в прощальных поклонах – их лица были скрыты в тени, а узоры на их кимоно и поясах-оби как будто растворялись в воздухе, сливаясь с окружающим пейзажем.
– Я не очень хорошо разбираюсь в чтении японских имен, Такэхиро-сан, – честно признался Александр.
– Здесь все просто, – отозвался парень. – У тебя получится.
Сдержав вздох, Александр перевел взгляд на могильные камни. Не то чтобы написанное на них стало для него неожиданностью – но именно эта обыденность того, что никак, ни при каких обстоятельствах не могло быть правдой, на мгновение лишила его дара речи, и все, что ему оставалось, – это в молчании смотреть на выгравированные на сером граните иероглифы. В глубоких выемках – там, где скапливалась дождевая влага, – виднелись островки изумрудно-зеленого мха. В изогнутой нижней части иероглифа «ко» – «ребенок» – копошился, натягивая клейкие нити, крошечный паучок.
– Такаги Сидзуко. Такаги Аико, – наконец медленно прочитал вслух Александр, отчаянно пытаясь сообразить, как еще могли бы читаться подобные иероглифические сочетания в именах, но на ум ему ничего не приходило – здесь и вправду все было очень просто. Фамилия, состоящая из знаков «высокий» и «дерево», и имена – «спокойное дитя» и «дитя любви». Никак иначе прочесть их было нельзя. – Но как… как это возможно?..
– Ты, наверное, уже задавался вопросом, сколько лет бабушкам Аико и Сидзуко, – Такэхиро улыбнулся, но улыбка получилась невеселая. – И у тебя никак не получалось сосчитать, верно? Зубному врачу-недоучке не следовало бы говорить подобного банковскому служащему, но я помогу тебе с арифметикой. Наша с Аи-тян прабабушка Сидзуко родилась в двадцать третьем году эпохи Мэйдзи, по западному летоисчислению это был тысяча восемьсот девяностый год. Она прожила невероятно долгую жизнь и умерла, когда мне исполнилось двенадцать и я только пошел в среднюю школу, – в восемнадцатом году эпохи Хэйсэй,
