Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

– Я не возражаю, – вмешался Тим, – но я не пишу стихи. Вот чего не могу, того не могу. Ни писать, ни читать.

Как ты мог уехать? Как. Ты. Мог.

В тот самый день, когда должен был начаться конец света?

По крайней мере, я не сомневалась, что он начнется.

Как ты – знающий все и обо всем, спокойный, уверенный, невозмутимый, насмешливый – мог исчезнуть из моей жизни именно теперь, когда я не то что потеряла почву под ногами. Я летела вверх тормашками в пропасть, и мне даже нечем было зацепиться хоть за что-нибудь, если бы это что-нибудь попалось на пути.

Сначала я просто не поверила, что ты уехал. Я решила, что это шутка. Но это была совсем не шутка. Это была правда, от которой захотелось долететь уже до дна той пропасти и там тихонько завыть.

Я знала, что конец света начнется сегодня и что ты единственный, кто мог бы меня от него спасти. Не знаю как. Предупредить, увезти в багажнике, дать координаты тайного убежища. Или просто быть рядом, когда все начнется.

Я верила, что ты обязательно что-нибудь придумаешь. До последнего верила. А потом узнала, что ты уехал и больше нечего ждать.

Это только в кино герой непременно возвращается, чтобы спасти измученную тревогой, пусть и пока еще чужую девушку. А в жизни герою нет никакого дела до этой чужой. В конце концов, у героя есть свои – ну пусть не девушки, пусть дела. А может, и девушки. Как будто ты стал бы рассказывать.

Ты и уехал – то ли по своим делам, то ли спасать своих девушек. То ли просто так совпало: мой конец света и твоя поездка.

И вот тогда я поняла, что придется спасаться самой. Правда, в голове билась трусливая мысль, что не нужно спасаться. Лучше прикрыть уши руками, зажмуриться и ждать, пока все закончится. Но я ее прогнала. Недалеко, но все-таки. Все равно мне было некому рассказывать, как я боюсь.

Глава вторая. Талька. 1997 год. Контролер приходит первым

Они все думали, что у Тальки просто дурацкая привычка – не носить с собой сумку. Конспекты она запихивала в пакет с ручками покрепче и дном пошире. Но главным даже было не это. Главным было, чтобы с обеих сторон пакета на нее и на проходящих мимо смотрели разношерстные котята. Без котят пакет не годился, категорически.

Проездной Талька прятала в карман куртки, а деньги – ну, деньги считались особой статьей. Если были. Потому что обычно в карманах звенела только мелочь, которой не хватило бы даже на десять трамвайных талонов.

Вот это все Тальку и подвело. Практически под монастырь.

Она надела легкую куртку и забыла переложить проездной. Она вообще про все забыла, потому что думала только о том, что у Залевского новая подружка.

Не то чтоб Талька считала, что он одинок и печален, но все-таки одно дело – знать теоретически, что у него кто-то есть, и совсем другое – каждый день наблюдать, как он спускается в вестибюль встречать полноватую наглую девицу в кожаной куртке. Талька знала, что есть такой тип девиц и даже, скорее, не девиц, а теток среднего возраста. Они одеваются в кожаные куртки, напоминающие бочонок, потому что сверху у них воротник-стойка, снизу – планка, плотно охватывающая бедра, а посередине – самый размах и ширина. На головах у этих красоток норковые шапки, будто вынутые из бабушкиного сундука, а на ногах высоченные сапоги-ботфорты.

У девицы Залевского ботфорты были не особенно высокими. Даже без отворотов. Наверное, на отвороты не хватило денег. Или, наоборот, хватило ума сообразить, что чапать весной в сапогах по бедра – жарко и, вообще, не резон. «На то особый отдел, на то особый режим, на то особый резон».

Талька тряхнула челкой, отгоняя и строчку Янки Дягилевой, и мысли про девицу Залевского. Хотя это было больно, конечно. Очень больно. Она-то думала, что, стоит им оказаться в одном десятом классе, Залевский станет ее молодым человеком. Ну пусть не ее, пусть просто свободным парнем в хорошей компании. Что Талька сама попадет в эту компанию, она не сомневалась. Чего ж не попасть, если там Шуша, знакомая с первого класса? Тем более, по всему, Шуша вот-вот должна была превратиться в лучшую подругу.

Но Талька так думала, а на самом деле получилась ерунда.

Начать с того, что, когда Талька пригласила их всех в гости, Залевский не пришел. Все пришли, а он нет. От бешенства у Тальки разболелась голова, и ей нестерпимо хотелось выпроводить всех поскорее и лечь. Можно на пол. Правда, ребята были понимающие. Они заметили, что у Тальки дела так себе и что гости ей хоть и званые, но не в радость без Залевского.

– Зараза он, – сказала Шуша. – Плюнь и разотри. Полиглот фигов. Ричи Блэкмор недорезанный и русская Янка Дягилева. И все в одном флаконе.

Шуша знала, о ком говорила. Она с Залевским два года в одном классе просидела. Это Талька училась в параллельном и видела только флер и красоту.

Но то, что Залевский считал себя полиглотом, и Талька знала.

Хоть говорил он нормально только по-русски, и стихи для песен писал, и девчонок клеил.

Только вот Тальку не клеил. Ни на каком. А она бы, наверное, даже на немецкий согласилась. Ну то есть бросила бы свой выстраданный английский для начинающих и рванула бы на такой же немецкий. Лишь бы Залевский был поблизости. В одной группе, в одном классе. Правда, теперь это не имело никакого смысла. Рядом с Залевским все равно сидела бы его красотка в ботфортах без отворотов. Ботфорточница.

Талька не понимала, откуда в ней столько злости. На Залевского, на его девицу, на Шушу, которая всегда знала, как правильно и кого правильно любить.

Любить Залевского было неправильно по-любому. А уж ей – Тальке – особенно. Ей даже сам Залевский об этом сказал.

– Это все равно что в вафельный стаканчик вместо мороженого налить майонез.

Талька ничего не ответила. Но вечером зашла в магазин, где продавали развесное мороженое, и купила у продавщицы пустой стакан. Продавщица смотрела на нее как на ненормальную, но стаканчик продала. За двойную цену.

Дома Талька выложила в него половину банки «Провансаля», села на балконе и съела все до крошечки. И ничего. Гадко, конечно, но не смертельно. Можно жить. «Надо Залевскому рассказать», – решила Талька. И не успела.

Он провожал ее в темноте. После восьмого урока мальчишки провожали и Шушу, и ее до квартиры.

В осеннем воздухе было