Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова
Талька набрала номер, стиснув зубы, чтобы не стучали, и уверенно попросила позвать Залевского.
– А это я, Наташ.
Он единственный из друзей звал ее не Талькой. Или он и не был другом?
– Привет!
Талька старалась говорить ровно и дышать не слишком громко.
– Мне сказали, что ты звонил.
– Надо же – не обманули! – чужим гнусавым голосом процитировал Залевский и так засевшую в мозгу рекламу.
– И? – спросила Талька.
– И-и-и! – пропищал Залевский и вдруг спросил совершенно серьезно: – Ты младенцев пеленать умеешь?
У Тальки в голове взорвался крохотный фейерверк.
– Да ладно, шучу. Приходи лучше на свадьбу!
Он заржал так громко и так счастливо, что Талька едва устояла на ногах. Это было не просто неправильно. Это было невозможно. Искаженная реальность лилась из телефонной трубки, как зараза, как угарный газ, невидимая и беспощадная. А потом в трубке что-то звякнуло и смех сменился звуком, как будто Залевский пытался что-то проглотить, но оно не лезло в горло.
– Когда свадьба?
– Школу закончим – и сразу! – булькнул Залевский. – День в день. Час в час. Не плачь, Наташка, уйду – дождись! Наш брак – второй. Запомнила? Во! Я ж тебя люблю. В глубине души. А душа у меня глубо-окая-я!
Талька дослушивать не стала. Осторожно положила трубку на рычаг и даже не почувствовала ничего, только вдруг стало душно и тесно. Зато не больно. Потому что это была не боль. Это была липкая плотная паутина, не дающая свободно ни двигаться, ни дышать.
– Ну что? – хмыкнул Антон, выскользнув из комнаты. – Взаймы червонец просит? Традиционно?
– Не просит, – хрипло ответила Талька. – И раньше не просил. Придуманная традиция не традиция вовсе.
– А кому я месяц назад всю мелочь выскреб?
– Это я не знаю. Это вы без меня.
В животе у Тальки тоскливо заныло. Вот же, да – месяц назад Залевский казался другим. И жалко его было ужасно. И страшно за него до знобкой жути.
⁂
Месяц назад голос у Шуши был не ленивым и насмешливым, как обычно, а странно неровным. То срывался почти в крик, то падал до шепота.
– Ты понимаешь? Он пропал еще позавчера. Ну то есть как? Их от магазина в Сестрорецк послали, в филиал какой-то. Типа в командировку. И из Сестрорецка он домой позвонил. А потом – все.
Талька знала, что еще с лета Залевский работал то ли разнорабочим, то ли грузчиком в магазине через четыре автобусные остановки. Магазин был не слишком большим, но сетевым и довольно чистеньким, в отличие от многих и многих.
– Мамочки, – пискнула Талька и опустилась на табуретку.
Все-таки хорошо, что в коридоре стояла табуретка. Вообще-то она была для тех, кому на ней удобнее обуваться, но посидеть тоже годилась. Иначе пришлось бы Тальке плюхнуться на пол. Высоко и больно.
– Вот и мамочки.
– А в милицию не звонили? – робко поинтересовалась Талька.
– Нет.
Шуша покачала головой. Помпоны на ее шапке тоже качнулись.
– Рано еще. Три дня не прошли.
Тальке захотелось заорать, что значит – рано? Потом будет поздно! И раз так – нужно звонить самим. В отделение милиции – раз. По всем друзьям и подружкам Залевского – два.
Додумать она не успела, потому что зазвонил как раз телефон. Сам.
Талька схватила трубку, раздраженная до последней меры, как будто ее голой кожей протащили сквозь занозистую дыру.
– Кто? – зло переспросила она. – Какой Андрей Патефоныч?
Только идиотских шуток ей сейчас не хватало. Чтоб уж накрыло, расправило и продавило, как новым катком.
– Участковый? Я не звонила. И не вызывала, да. А, вы сами? Вызываете? Меня? Точно меня?
Она разговаривала и никак не могла понять, почему у мужика с веселым голосом, который представился участковым милиционером, такое убойное отчество – Патефоныч. Это что – его отца звали Патефон?
А потом Патефоныч сказал, что нужно взять деньги, и Талька сразу забыла о странностях отчества.
– Какие деньги? – спросила она с ужасом. – Зачем? На штраф?
Денег у нее было ровно чтобы купить батон и пачку масла. И все. Даже на сыр уже не хватило бы, на самый дешевый сыр.
– Если вы хотите, чтобы ваш приятель ушел с вами, придется заплатить штраф, – все так же весело, как начал, объяснил участковый. – У него денег нет. А платить все равно придется. Я уже оформил.
– Мой приятель? Какой? – спросила она, вдруг сообразив, почему вообще звонит этот самый Патефоныч и чего от нее хочет.
– А, у вас их много? – хохотнул участковый. – Ну этот – За-лев-ский. Хотите по буквам?
– Нет, спасибо! – крикнула Талька. – Спасибо! Я сейчас!
– Штраф не забудьте. Я оформил уже.
Талька не стала уточнять, что именно он там оформил.
Глава пятая. Алина. 2019 год. Не-bro-ская красота
Самое смешное, что я сама приняла решение. Я, конечно, не знала, чем оно обернется, во что выльется и как накроется медным тазом вся моя прежняя счастливая жизнь. Но решение было за мной – с этим не поспоришь.
Я сидела над открытой страницей фейсбука и думала: написать – не написать. Написать хотелось. Ужасно. Вот просто руки сами так и тянулись к клавиатуре. «Ну что я теряю?» – утешала себя я-оптимистка. Ответит – поболтаем. Будем общаться неделю. Ну две. И все. Потом ему надоест. Мне, конечно, не надоест, но я переживу. Просто не успею за неделю так привязаться, чтоб было совсем уж больно, когда он перестанет со мной дружить. «А не ответит?» – переспрашивала я-пессимистка. И будет мой комментарий висеть у всех на глазах, идиотский и никому не нужный. Я же не в личку буду ему писать. В личку – это совсем смело. «Да кому там особо есть дело до чьих-то комментариев?» – снова вступала я-оптимистка. Ну повисит, ну засыплется теми, которые появятся после. И все.
«Ты понимаешь, чем это кончится? – спрашивала я-пессимистка. Ты влюбишься. На раз. А тебе нельзя. Теперь вообще нельзя».
«Как это влюблюсь? – возмущалась я-оптимистка. – В кого? В человека, которого видела два раза в жизни и то без подробностей? Грубо говоря, в картинку с буковками?»
«Да, именно!» – отвечала я-пессимистка.
И не верить было глупо.
Но я вздохнула и быстро набрала короткий текст. Перечитала его, вздохнула еще раз и нажала на кнопку «Отправить».
Руки дрожали, щеки горели, воздух казался
