Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова
– Наташ, – простонал Залевский откуда-то из глубины квартиры, – Наташ, посмотри.
– На что? – попалась Талька. Вот хотела же уйти сразу, так и нужно было, а не тормозить и не переспрашивать.
– Ну больно же! – уже тише объяснил Залевский, но Талька все равно услышала.
– Где тебе больно? – проворчала она сквозь зубы, уже поняв, что никуда не уйдет.
Залевский сидел на коротком диване. Свитер грубой вязки сбился набок и теперь выглядел как что-то непонятное и бесформенное. То ли смирительная рубашка, то ли мелкоячеистая кольчуга.
Талька остановилась в двух шагах. Залевский посмотрел на нее в упор. Белки глаз у него были красноватыми, а сами глаза слезились, но в остальном выглядели почти нормально. Не было в них ни давешней мути, ни глумливого ехидства. Ничего такого, что привело бы ее в бешенство и заставило уйти.
– Так где больно? – переспросила Талька глуховатым голосом.
Залевский молча, рывком задрал свитер. На левом боку, чуть выше джинсового пояса, расплывался ало-черный кровоподтек.
– Мамочки! – пискнула Талька и бросилась к Залевскому.
Она не понимала, что сейчас сделает или что нужно сделать, просто инстинктивно ее почти прибило к нему волной страха, жалости, сочувствия и чего-то еще, от чего все переворачивалось внутри и заливало Тальку болезненным, тянущим теплом.
– Тихо-тихо, – пробормотал Залевский, перехватил Тальку на подступах и вдруг сильно прижал к себе.
Талька от неожиданности дернулась, и локоть аккуратно вписался в кровоподтек. Залевский застонал. Талька ахнула и запричитала:
– Пожалуйста! Пожалуйста, прости! Я не хотела.
Залевский перехватил ее покрепче и прижался губами к Талькиной шее. Губы были сухие, температурно-горячие и совершенно незнакомые. Никогда раньше они не прикасались к Талькиной коже вот так. Талька чуть не задохнулась, чуть не вылетела из реальности, чуть не ослепла и не оглохла.
– Перестань! – шепнула она.
– Ага, – подтвердила Шуша. – Потом продолжите. Когда я уйду. А пока давайте чаю попьем. Я замерзла, как стриженый бобик.
Она притащила из кухни чайник и теперь опасно держала его на весу перед собой.
– Ну давай чаю, – согласился Залевский и отпустил Тальку.
Талька скользнула на пол, оттолкнулась ладонями и выпрямилась. Как будто в ее тело вставили пружину, сжали, а теперь дали свободу. Только на кой ей была та свобода?
На кухне Талька выцарапала из шкафа чашки, ложки и сахарницу. Сахара в ней было чуть, и то присохший, но Талька поскребла ложечкой, и песок снова стал песком. Пристроив все богатство на старый черный поднос, Талька поплелась обратно в комнату.
– Садись, – позвал Залевский и коснулся дивана рядом с собой.
– Ой, зараза! – выругалась Шуша. – Ну что ж ты зараза такая! Талька тебе что? Эти твои прости… Тьфу! Чего ты к ней-то лезешь?
– Да не лезу я, – дернул плечом Залевский.
– Не лезет, – подтвердила Талька. – Тебе показалось.
– Мне? – Шуша состроила скорбную мину. – Ну смотри! Тетя Шуша добрая, тетя Шуша предупреждала. Ему же пофиг с кем, понимаешь ты? Хоть с девкой, хоть с парнем, хоть с журналом!
– Хоть с мясорубкой, – еще более скорбно продолжил Залевский.
– Это как? – удивилась Шуша. – Она же того – ножами-то?
Лицо у Залевского стало вдруг чужим и строгим:
– А я не знаю как. Это ты про меня все знаешь. Начала рассказывать, так продолжай.
– Я-то продолжу! – не смутилась Шуша.
Ее вообще вряд ли можно было смутить. По крайней мере, Залевскому и словами. Может, если бы он раздеваться начал, тогда – да. Но это было бы чересчур даже для их честной компании.
– А лучше бы закончила, – признался Залевский и посмотрел на Тальку. – Да, Наташ?
Талька махнула головой так, что у нее чуть шея не сломалась. Ей нечего было сказать – ни Шуше, ни Залевскому. Она никого не хотела обижать. И обижаться сама тоже не хотела.
Глава седьмая. Алина. 2019 год. Распечатай на спринтере
Все дело в том, что я переписывалась с Аннушкой. Мы могли бы говорить и с глазу на глаз, но это было бы не то. Рассказывать про любовь стремно, а писать – самое оно. Вот Аннушка и писала. Любовь у нее была давняя. С конца мая или даже середины апреля. Она сама путалась в показаниях. Но главным было не это. Главным было то, что буквально на прошлой неделе ее любовь стала взаимной. По крайней мере, с вероятностью девяносто процентов.
Сосед по пожарной лестнице – так мы звали Аннушкину любовь – оказался вдруг не просто соседом. Раньше они встречались только случайно, когда Аннушка, поссорившись с матерью, убегала прятаться к пожарной лестнице, а он иногда стоял там, непонятно зачем. Может, тоже от кого-то прятался, а может, пробовал курить, хоть Аннушка клялась, что никаким табаком там не пахло.
В первый раз, увидев незнакомого парня у выхода на пожарную лестницу, Аннушка испугалась и даже со страху через пять минут помирилась с матерью, хоть обычно дулась на нее не меньше часа или даже двух. Во второй раз ей стало интересно, потому что парень оказался симпатичным, по крайней мере, в Аннушкином вкусе. У него были короткие светлые волосы, голубые глаза и тонкий нос с горбинкой. «Блондин, – объясняла нам потом Аннушка. – Представляете? Настоящий блондин!»
Мне-то было уже все равно – настоящий или не настоящий. Я вообще не могла понять, почему раньше мне казалось, что блондин красивее брюнета. Или кого там еще? Вы сейчас скажете: это потому, что тебе понравился человек с темными волосами. Может, и потому, а может, и вовсе нет. Вдруг я поумнела просто?
Но Аннушкин блондин оказался настоящим красавчиком, так-то. Это признали все. Даже Ульяна, у которой всегда в голове две мысли, и одна про поесть.
Он оказался красавчиком и, встретившись с Аннушкой в третий раз, решительно спросил:
– Девушка, откуда вы такая красивая?
Аннушка ошалела, потому что комплимент был скользким, и не таких ждет девушка от человека, который понравился. В общем, она не ответила, а он на что-то другое так и не раскрутился. Ну в смысле в тот раз. А зато при следующей встрече сразу взял быка за рога. То есть – Аннушку за локоть и спросил не менее решительно:
– Хочешь посмотреть «Хоббита»?
«Хоббита», надо сказать, Аннушка смотрела с отцом раз восемнадцать, начиная с премьерного показа в кино и заканчивая полуночными субботними сеансами у домашнего телевизора, когда мама только качала головой
