Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова
Самое смешное, я не поняла: обрадовался Тим или нет, когда узнал, что мы можем встретиться. Это я обрадовалась так, что чуть не запрыгала. А вот сердце запрыгало по-настоящему, и не только в груди, но и в горле, и в животе, и даже под коленками. Хоть вряд ли, конечно, под коленками могло быть сердце.
Единственное, о чем я еще решилась спросить Тима, это на каком поезде он собирается в Питер. Почему-то мне казалось очень интересным и важным все, что касалось этой поездки. Возможной поездки. Вероятной поездки. И абсолютно невероятной, чего уж там.
Спросила, нашла поезд на сайте РЖД и узнала там же, что Тиму ехать ближе, чем мне. Зато мой поезд приходит удобнее по времени.
А пока я это выясняла и высчитывала, сколько денег понадобится на билеты в частности и на всю поездку в общем, мне пришло сообщение от Аннушки, про которую я ухитрилась забыть.
«Ты можешь за мной приехать?»
Сначала я даже не поняла, что волосы могут быть на ощупь такими. Не мягкими, не жесткими, а то ли как бархат со слишком длинным ворсом, то ли как мех на любимом с детства медведе. Все говорили, что у медведя мех неправильный. Знали, наверное. Но я прижималась к медведю носом, когда больше всего на свете хотелось зареветь.
Сейчас мне тоже хотелось прижаться носом. И лбом, и щекой. И губами, будь оно все проклято. То есть нет. Пусть лучше наоборот, а не проклято.
Но зареветь хотелось тоже. Потому что неправильно было все. С самого первого дня, когда он стоял в своем дурацком синем свитере, смотрел на меня и часто-часто моргал, как будто ему в глаза попал песок. И я тоже стояла и пыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса. Я провела рукой по лицу, будто стараясь что-то исправить. Я уже тогда поняла, что все будет и будет неправильно.
А сейчас – сейчас я просто прижалась щекой, кажется, к его подбородку и сказала:
– Я все равно…
Но что – все равно, никто не услышал, потому что он сделал шаг и мир перевернулся. И не стало ни света, ни теней, ни холода – ничего такого, что было раньше.
Появилось новое.
Глава восьмая. Талька. 1997 год. Вот такая вот любовь
Шуша хлопнула дверью так, что зазвенела посуда. Не только в шкафу, ложки в чашках тоже. Залевский вздохнул и чуть-чуть передвинул свою.
– Ты чего стоишь-то? – спросил у Тальки. – Или обиделась тоже?
Талька помотала головой. Не на что ей было обижаться. Если только на себя, что чуть не сошла с ума, когда услышала от Шуши о его исчезновении. А с другой стороны, как тут не сойти с ума? Сколько человек исчезает в этом городе бесследно? Вот именно.
– Так садись, – предложил Залевский.
Сесть можно было только на диван, рядом с ним. Все стулья из комнаты куда-то подевались. Кто их унес? Зачем? Может, его сестрица? К ней тоже гости приходят толпами, и чай пьют, и болтают про все на свете. У них вся семья такая – гости, подружки, приятели. А вот словом «друг» Залевский не бросается. Когда-то он сказал Тальке, что у него всего два друга. Два друга и один Ангел. Талька тогда заревновала жутко к этому Ангелу. Она почему-то решила, что Ангел – девушка. А после оказалось, что Ангел вовсе даже парень – невысокий, пухловатый, ничем внешне не примечательный. Но он однажды спас Залевского из-под электрички. Залевский свалился в щель между перроном и вагоном, он тощий, он туда пролетел легко. А Ангел его вытащил. За куртку, за шкирку и за все остальное, что сумел ухватить.
Оказалось, что Ангел был вовсе не пухлым. У него просто имелись мускулы. В отличие от того же Залевского. А еще он занимался тхэквондо. И Ангелом он был не просто так, а потому, что его звали Вовка Ангелов.
Правда, Залевский его тоже однажды спас. Сам бы он никогда не рассказал, это Шуша случайно узнала и проболталась. Ангелу нужно было срочно отдать долг, а у Залевского как раз скопились деньги на новый магнитофон и что-то там еще звукозаписывающее. И он их отдал – просто так, со своим обычным смешком и прибаутками. «Вернешь, когда сможешь».
Ну и еще выяснилось, про это Талька вспомнила до кучи (тьфу! тьфу! Это же Залевского выражение, чего оно к Тальке привязалось?), что женщина другом не может быть никогда. Никакая женщина и ни при каких условиях. Это Тальку пришибло крепко, но она даже не сказала ничего. Не может, так не может.
– Садись, – повторил Залевский. И даже не повторил привычное, что в ногах правды нет, как нет и выше. Про это «выше» обычно вспоминалось с коротким гнусным смешком. Сегодня не вспомнилось.
Талька перевела дух и села. Ей было не по себе. После пережитого ужаса (а это был самый настоящий ужас) хотелось то ли плакать, то ли забиться куда-нибудь в угол и не высовываться, по крайней мере, до вечера. Надо было уходить с Шушей – вот и все дела. Что она тут с Залевским будет делать? На двоих и без компании?
Залевский обхватил ее мгновенно. Ничего такого – за талию, но Талька машинально отдернулась и двинула локтем.
– Ох!
Залевский только охнул и поморщился, но до Тальки в тот же миг дошло, что она опять попала в больное место и даже, кажется, если правильно запомнила, в самый центр кровоподтека.
Чуткая любящая женщина, ага.
– Прости! – пискнула Талька.
Залевский перехватил ее поудобнее, чтобы Талькины локти торчали в стороны, а не ему под ребра, и сунул ее лицо куда-то себе в воротник свитера. От воротника уверенно пахло «Фаренгейтом». Вот откуда у него «Фаренгейт»? Он же стоит ужас сколько.
Он не тискал ее, не искал застежку лифчика и не пытался просунуть руку в джинсы. Он просто прижимал ее к себе. Крепко. Так, что у нее перехватило дыхание и захотелось вздохнуть поглубже. Вздохнуть, но чтобы с воздухом, который она бы впустила в себя, непременно смешивался этот знакомый и все же совершенно чужой запах «Фаренгейта».
И ей это удалось. А потом Талька почувствовала щекой, что губы у Залевского сухие и горячие, как при высокой температуре, и улетела. Сама не поняла куда.
⁂
– Если бы ты смотрела этот фильм и плакала, я бы, наверное, тебя полюбил.
Глаза у Залевского были серые, но все равно темные. По крайней мере, намного темнее, чем у Тальки. И в них все время плескалось что-то такое, от чего ей хотелось смеяться с ним и плакать тоже. Хоть он говорил, что
