Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

Несмотря ни на что, на предложение посмотреть «Хоббита» Аннушка согласилась и не пожалела. Хотя никакого фильма они так и не увидели. Блондин что-то перепутал, и в кинотеатре, куда он повез Аннушку, показывали вовсе не «Хоббита», а какую-то свеженькую муть. На муть Аннушка не согласилась (отцовская закалка), зато согласилась на прогулку по набережной и чашку кофе в кафе.

И заверте… Ну в смысле, Аннушке еще сильнее понравился блондин, оказавшийся к тому же Ярославом. Да, именно Ярославом и ни в коем случае не Яриком. Уж лучше Славой, если у кого вдруг язык заплетается. У Аннушки язык, к счастью, не заплетался даже от любви, и имя Ярослав она приняла спокойно и с некоторой гордостью. Красивое же, да? Длинное, но красивое. К тому же ему оно подходило. Он и сам был длинным, но красивым.

А потом Ярослав пригласил Аннушку на дачу. Ничего такого, родители Ярослава обещали глаз с них не спускать. Не Аннушке обещали, а ее маме и папе. Представляете? Они даже познакомились ради этого. И Аннушку отпустили, хоть папа и не очень одобрял такую стремительность в развитии отношений.

– Могли бы во дворе погулять, – ворчал он. – Хоть недельку. Или две.

– Чтоб над нами все соседи ржали? – возмущалась Аннушка. – Тыкали пальцами и дразнились?

– Делать соседям больше нечего, – неуверенно возражал папа.

– Есть чего, – признавала Аннушка, – но они чем-нибудь пожертвуют. Ради нашей любви.

Услышав про любовь, папа чуть не хлопнул Аннушку по заднице, но вовремя вспомнил, что ей уже шестнадцать, а ювенальная полиция и иже с ней, скорее всего, не дремлют. Поэтому хлопнул папа комара на стене и то промахнулся. Но сказал, что никакой любви не допустит. По крайней мере, на глазах у соседей.

– Поэтому мы поедем на дачу, – вкрадчиво пояснила Аннушка.

И вышло само собой, что папа оказался в тупике.

Они уехали на дачу к Ярославу, и вот оттуда Аннушка и писала мне письма про любовь. Ну а кому ей было писать? Не маме же с папой и не Ярославу. А чувство, похоже, накрыло ее не то что с головой, а еще пару этажей захватило. Вернее, захватило бы, если б они были.

Но Аннушка писала не только про любовь. Она сообщала мне обо всем, что узнавала про Ярослава. Какие он фильмы любит. Кроме «Властелина колец» и «Хоббита», разумеется, – с этими и так было ясно. Какую музыку слушает. Я бы не поверила на ее месте. Потому что он вроде как слушал «Аквариум». Какие книги читает. Тут вообще выходило странное. С Аннушкиных слов, у Ярослава весь второй этаж дачи и гостевой домик были заставлены самодельными стеллажами, а в них хранились книги, книги, книги. И Ярослав почти все читал.

А еще Ярослав занимался бегом. И вот узнав про это, я поинтересовалась: «А он стайер?» «Или спринтер?» Почему-то эти вопросы ушли у меня не одним сообщением, а разными. Но это оказалось не самым страшным. И даже то, что у слова «спринтер» куда-то подевалась буква «с», тоже было форменным пустяком. По сравнению. Знаете с чем? С тем, что оба эти сообщения ушли никакой не Аннушке, а вовсе даже Тиму.

Я не знаю, как такое могло получиться. Тим в списке контактов мессенджера был у меня вторым, после Аннушки. И вот как-то я ухитрилась написать для нее, а выслать ему.

Если бы Тим не прочитал или не обратил внимания, я бы не сразу и поняла, что натворила. Но он ответил. Тим написал: «Привет! А он – это кто?»

⁂

На самом деле я каждый день боролась с желанием написать Тиму. И даже не о том, что я его люблю. Писать об этом у меня не хватило бы ни сил, ни смелости. А еще ума бы как раз хватило не писать.

Но о чем-нибудь поговорить с ним хотелось почти нестерпимо. Писать в личку просто так у меня не поднималась рука, а придумать повод пока не получалось. И я просто маялась и ждала: а вдруг он напишет первый.

И вот он написал. Правда, как оказалось, в ответ. Да еще на такие мои идиотские вопросы.

«Привет! – написала я. – Прости, пожалуйста, но это сообщение я хотела отправить не тебе».

«Нет? – будто бы удивился и даже чуть огорчился он. – А я уже почти придумал историю принтера-стайера, который умел распечатывать только рукописи в сто авторских листов и докторские диссертации».

Я почувствовала, что сейчас заплачу. Это было так глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Слезы вообще дело дурацкое. Но попробуй с ними справься.

В общем, вместо того чтобы придумать какой-нибудь остроумный ответ, я сидела и ревела, а Тим что-то строчил в графе сообщений, ну или просто оставил в ней курсор.

Никаких новых сообщений не было.

И тут я сообразила, что, если сейчас не напишу ему хоть что-нибудь, он решит, что разговор окончен. А мне меньше всего на свете хотелось, чтобы это так и было.

«Прикольно, – быстро набрала я. – Ты можешь сочинить настоящую сказку. И отправить ее на какой-нибудь конкурс. Или на олимпиаду. Ты знаешь, что бывают олимпиады по литературе литературоведческие, а бывают творческие?»

«Кстати, про олимпиады, – мгновенно отозвался Тим. – Двадцатого я как раз еду на олимпиаду по литературе. В Питер».

Я замерла. Я ведь тоже подумывала съездить на олимпиаду в Питер. Для поступления в университет это нужно было делать, конечно, не сейчас, а в одиннадцатом классе, но потренироваться не мешало.

Правда, до разговора с Тимом я сильно сомневалась, поеду ли. Зато теперь меня будто обдало кипятком. Я вскочила, пробежалась туда-сюда мимо стола с компом и начала набирать ответ, осторожно выбирая слова. Ну, чтобы Тим не подумал, что я еду только из-за него. И тем более не подумал, что собираюсь ему навязываться. Еще не хватало.

После нескольких сообщений выяснилось, что поедет он не один, конечно, а с отцом и одноклассницей.

Если присутствие отца меня ни капельки не смутило, то одноклассница, прямо скажем, не обрадовала. Почему они собираются ехать вместе? Просто потому, что учатся в одном классе? Или она его девчонка, а я, дура, не догадываюсь?

Задавать прямые вопросы было глупо и даже опасно, поэтому я решила вообще про эту девчонку не