Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

Я сидела и думала о разных вещах. Например, где сейчас Назарова и в каком кафе ей придется торчать до моего возвращения? Или: как быстро я пойму, что ничего путного написать не смогу, и с позором сдам недописанное? Или: что забыла позвонить маме, а теперь телефон пришлось отключить и вдруг мама уже волнуется. Правда, в крайнем случае она может позвонить Назаровой, и та ей расскажет обо всем в лучшем виде.

А потом я увидела Тима, и все мысли вылетели из головы, как конфеты из разорвавшегося пакета. Он был таким, как я его представляла себе все это время. Абсолютно таким.

А ведь когда становилось совсем плохо, я представляла его очень подробно. Например, как мы сидим с Назаровой на скамейке в родном дворе. И Назарова рассказывает какую-нибудь лавстори. Или не лав ни фига, да и не стори особо, а просто про то, как одна дура (тут выразительный взгляд должен застывать на мне) решила, что встретила самого лучшего парня на земле, а он мало того что брюнет…

– А лучший – обязательно блондин? – привычно спросила бы я.

– Для дур – да, – безапелляционно заявила бы Назарова.

– А для умных?

– А умные понимают, что самого лучшего парня на земле не бывает.

– Потому что все лучшие идут в космонавты и болтаются на космических кораблях?

В общем, вот так привычно сидим мы с Назаровой, и нам и смешно, и тошно.

Но вдруг я оборачиваюсь и на дорожке вижу его. Он идет очень быстро, то ли чтобы не поскользнуться на выступившем за ночь инее, то ли просто потому, что всегда так ходит. (Мне не угнаться. Если только бегом, вприпрыжку. Как тогда во сне. Ой, мамочки, неужели мне такое снилось? Как будто я за ним бегала в самом прямом смысле этого слова и мне было так хорошо, что даже вспоминать страшно?) Он идет, а я не верю. Но куртка его, и мех на капюшоне, и шарф, и шапка. Я помню их до последней нитки, до вытянутой петли на шапке, до клеточки на шарфе. Смешно, да? Видела только на фотографии, а помню. Хотя потому и помню. Кто бы мне дал рассматривать его часами в реале? Собственный стыд и страх точно нет.

Он идет и улыбается. И до него шагов десять – не больше. Через несколько секунд он окажется рядом и можно будет стряхнуть весь морок, и страх, и неизвестность. И наплевать, что случится потом. Главное – что сейчас.

Дальше я представлять не могла. Мысли почему-то срывались и летели к тоскливому вокзальному кошмару. Когда я стою на перроне, а кто-то встречающий говорит, что его поезд ушел полчаса назад.

Вот такие у меня получались представления – хоть смейся, хоть плачь.

Но сейчас-то я видела его живым и настоящим, и больше всего на свете мне хотелось вскочить и броситься ему на шею. И наплевать, что при всех.

Странное дело – Тим вошел в аудиторию один. Не было с ним никакой одноклассницы. Зря мы, кажется, с Назаровой боялись. Он прищурил глаза и огляделся. Я вдруг подумала, что сейчас он увидит меня и все станет ясно. И может быть, все будет кончено. Раз и навсегда. Потому что, если Тим даже не улыбнется и не подойдет, какое может быть «дальше» у наших отношений?

Он повернулся в мою сторону, и я почувствовала, что сердце метнулось вверх, как будто на прежнем месте оставаться уже не могло. То ли тесно ему стало, то ли больно – я толком не поняла.

А потом Тим меня увидел, и я замерла. Подойдет? Не подойдет?!

Он подошел. Это я позже поняла, что ему было некуда деваться, потому что в аудитории оставалось одно свободное место – рядом со мной. Вернее, за соседним столом.

Тим подошел, улыбнулся:

– Привет? Как доехала? Нормально? А у меня электричка опоздала. И я почти опоздал.

– Привет, – выдохнула я и вдруг поняла, что голос куда-то пропал. Мой привычный нормальный голос. Зато прорезался какой-то незнакомый – писклявый, но с тревожной хрипотцой. Если бы мыши разговаривали человеческими голосами, то, простудившись, они говорили бы именно так. – А где твои спутники?

На слове «спутники» я слегка запнулась, но он, кажется, не заметил.

– А я один, – улыбнулся он. – Это что – плохо?

– Это хорошо, – кивнула я и мгновенно покраснела.

И вот это уже не заметить было невозможно.

– Тут очень жарко, – на всякий случай соврала я.

Это мне было жарко, остальным – ни капельки. По крайней мере, никто не пытался снять кофты и толстовки.

Тим кивнул. Может, ему тоже было жарко? Если учесть, что он опаздывал и спешил, то могло быть и запросто. Ну и хорошо. Тогда и не удивится, что я такая красная.

– Я сяду? – почему-то спросил он.

– Конечно.

Он взял стул и сел, но не за соседний стол, как я думала, а рядом со мной. И я чуть не умерла от счастья и чуть не провалилась от смущения. Одновременно.

⁂

Я даже не поняла, что написала в сочинении. Ну то есть в общих чертах все было нормально, и под конец меня даже посетило что-то вроде вдохновения, и я не могла остановиться. Все дописывала и дописывала. А потом время истекло и работу пришлось сдавать. Я и сдала. И в тот же миг про нее забыла.

Мне не давала покоя куда более важная мысль: что сказать Тиму, чтобы он не ушел сразу. И сказать лучше бы не какую-то глупость, а что-нибудь дружеское и интересное. Почему-то когда я думала о нем, мне очень трудно было говорить не глупости. А уж теперь, когда он сидел рядом, в мозгах словно что-то коротило и заклинивало.

Вспомнилась одна из моих самых явных глупостей последних дней. Когда я решила, что Тиму нужно непременно меня увидеть, и сделала селфи. Назарова тогда посмотрела жалостливо, как будто у меня выросли уши эльфа.

– Умные девочки не делают селфи. Умных девочек фотографируют их мальчики.

– Погоди, – перебила я. – Но мне нужно селфи, только чтобы показать ему.

– Кому – ему?

– Сама знаешь. Я должна сначала попросить его меня сфотографировать на мой телефон, а потом это выложить, чтобы он увидел? Тебе не кажется, что это странно?

– Мне не кажется!

Назарова смотрела строго:

– Мне никогда ничего не кажется. Просто селфи – это диагноз. Поняла?

– Поняла-поняла, – послушно закивала я и опять стала пристраиваться перед смартфоном.

– Ди-аг-ноз! – по слогам процедила Назарова.

– Ну я еще один раз сделаю, а потом пусть будет диагноз, – пробормотала я.

Назарова махнула рукой и пригорюнилась. Она знала, что ждать ей теперь часа полтора. И я знала, что