Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

А что сейчас делает Залевский? Талька прикрыла глаза и представила его комнату. Вот тут стол, накрытый клеенкой, за которым они тысячу раз пили чай. Дальше угол с магнитофоном, на котором Залевский записывает свои песни, и на магнитофоне – микрофон. Черный, большой, профессиональный. Залевский очень гордился, когда его купил. Он и работал ради таких вот покупок. Дальше – гитара. Стоит себе у стены. А может, и не стоит. Может, она сейчас в руках у Залевского. И он играет. Или подтягивает струны. Или просто рассматривает ее. Он иногда так делал.

Талька еще помнила времена, когда у него была другая гитара. Черная. Талька не понимала ничего в музыкальных инструментах, но та гитара выглядела элегантно и строго. И казалось, что она стоит немереных денег. Даже когда на ней никто не играл, все равно было ясно, что это не просто так гитара. Не для кого попало.

Но когда их однажды отправили в колхоз убирать капусту и Залевский, конечно, взял гитару с собой, ее у него украли. Это было как гром среди ясного неба. И не просто ясного, а зимнего, снежно-ледяного. Ноябрьского. Сначала Залевский даже как будто не понял, что произошло. Ему говорили, что это недоразумение и что гитара сейчас найдется. Непременно найдется. А он стоял, легко улыбался и кивал. Потом стало ясно, что ничего она не найдется. Потому что везде, где можно, уже посмотрели. Не было ее, нигде не было. Кто-то из мальчишек заглянул даже туда, куда никто бы не разрешил, – в кабину грузовика, вывозившего несчастную капусту в город, в кабинет тетки-начальницы, руководившей и сбором урожая, и поисками. А когда все отчаялись и притихли, гитару услышали.

Оказалось, все просто. Пацаны из соседней школы заглянули в сарайчик, где гитару оставили вместе с остальными вещами, и взяли ее просто поиграть. По крайней мере, они клялись, что воровать не хотели. Поиграли бы и принесли обратно. Кто их знает? Может, и не врали. Но Залевский, увидев свою гитару в чужих руках, стал бумажно-белым. Даже сероватым каким-то. Талька всерьез испугалась, что он сейчас или упадет в обморок, или кого-нибудь убьет. Но он не упал и не убил. Молча забрал гитару и, не слушая ни извинений от чужих, ни утешений от своих, ушел на поле. Прямо с гитарой ушел. Бросил ее на грядки и собрал капусту; как будто так и надо, чтобы гитара валялась в грязи. А вечером дома, когда ребята попросили его сыграть, он расхохотался, взял гитару и с размаха ударил ею об стену. Раз, другой, третий. И гитары не стало.

Талька не видела у него никогда такого лица. Как будто он был не человеком, а копией того Залевского, которого она знала. Бескровной, но и безжалостной. Она затаилась в углу и, как только Залевский отвернулся, ухватилась за Шушин рукав и выползла в коридор.

– С ума сошел, – прошептала Шуша. – Совсем.

Талька кивнула, и они помчались домой, сами открыв себе дверь и даже не подумав просить кого-то, чтоб за ними закрыли. Немыслимым казалось возвращаться в комнату, невозможным – смотреть на Залевского и обломки гитары.

На второй день никто ни о чем не говорил, а Залевский сидел дома и нигде так и не проявился, хоть Талька ждала. И в школе ждала, и потом – на улице. А на третий день в школу он пришел и выглядел как обычно. Старый пиджак, джинсы, рубашка беленькая в клетку. И глаза совершенно нормальные – ни злобы, ни безумия, ни грусти.

Он никому не сказал, почему разбил гитару, а спросить Талька так и не отважилась. Она вообще много о чем боялась его спрашивать. Вдруг спросишь – будет хуже? Хоть хорошо и так почти не было, теперь-то уж можно признаться. Теперь все можно, бояться нечего.

Для себя Талька тогда решила, что она знает, в чем дело. Залевский не смог играть на той гитаре, потому что она была в чужих руках. Страшноватая правда на самом деле. Если задуматься и копнуть глубже, ой до чего можно дойти. Но Талька не стала копать. Ей и так хватило.

А потом у Залевского появилась другая гитара – вполне приличная, но уже не черная, а обычного «деревянного» цвета. Талька не знала подробностей – от кого, откуда, за сколько. Но подробности ей были и не нужны. Главное, что Залевский опять мог играть. И хотел.

Может, он и не был гением, но это ничего не меняло. Талька могла его слушать вечер напролет, и ей всегда казалось мало. Впрочем, в ее оправдание можно было сказать, что его многие так слушали. Почти все.

Она так ясно представила Залевского на диване с гитарой, что у нее даже в горле стало сухо, а под ресницами, наоборот, подозрительно влажно. На какой-то миг она подумала, что зря уехала из города. Куда бы ты ни уезжал, всюду привозишь с собою себя. И память свою. Несчастную память о том, кого любишь. Или любил.

– Залезай! – прокричал Антон.

Талька открыла глаза и пошла к лодке.

⁂

Она не умерла от страха, хоть ей очень хотелось. Оказалось, можно в первые минуты смотреть только в пол, на свои ноги в сапогах или на колени в джинсах. Или даже на завязки спасательного жилета. Он, ярко-оранжевый, сам так и притягивал взгляд. А на воду вокруг можно не смотреть. А представлять, что качаешься вовсе не из-за волн, а потому, что сидишь на детской площадке на качелях. И чуть-чуть отталкиваешься от земли ногами. Раз! Два. Раз! Два. Что-то часто она сегодня придумывала, на что смотреть, а на что ни в коем случае.

Привыкнув к качке и ветру со всех сторон, Талька все-таки подняла голову. Подняла и замерла от восторга. Вода была повсюду – темно-голубая, искрящаяся, швыряющая от мотора пену и брызги и разбегающаяся кильватерным следом в далекую даль. Сначала ей показалось, что небо сливается с этой водой и горизонта нет вообще, но потом она поняла – есть. Просто размытый и не слишком четкий, то ли из-за тумана, то ли из-за низких облаков.

А когда Талька совсем осмелела и начала вертеть головой во все стороны, она увидела и остров. Тот, на который они