Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

– Здрасте! Как это никого?

– Ну в смысле у меня есть все, кроме тебя.

– Все?

И опять этот взгляд. Встретишь – провалиться хочется. А вот интересно, если я сейчас ему скажу, что он зараза, он обидится и перестанет со мной разговаривать на всю оставшуюся жизнь или все как-нибудь обойдется?

– Я бы тебе сказала, что ты зараза, – не выдержала я, – но тогда все будет неправильно.

– А как правильно?

– А я не знаю. Я знаю, что ты самый умный, самый красивый, самый лучший…

– Стой. А как же «зараза»?

– Ну как-то так. И вообще, я передумала. Человек может передумать?

– Может. Три раза в день, после приема пищи.

– Я до передумала, и ничего.

– А про «самый лучший» не передумала?

– Понимаешь, какая фишка… Дело в том, что самый лучший – это правда. Ее не передумаешь, она от меня не зависит.

Он наклонился ко мне, и я вдруг поняла, что сейчас он меня поцелует. Но мне почему-то стало так страшно, что я еле могла дышать. Как будто сейчас могло произойти то, от чего решилась бы вся моя судьба, а если бы оно произошло неправильно, то и судьба бы стала неправильной и, может, даже не моей.

– Подожди, – попросила я. – Пожалуйста, подожди.

А потом подумала: «А сколько можно ждать? Неделю? Месяц? Год? И главное – зачем? Зачем, если я умру вот прямо сейчас, если он это сделает? В хорошем смысле». Наверное, это были очень глупые мысли. И очень смешные мысли. И совершенно неправильные. И вообще не мысли, а так – не пойми что. Но мне не хотелось понимать. И думать дальше не хотелось.

Но Тим послушно кивнул. И стал смотреть на облака. Они были белые, толстые, похожие на кукольные одеяльца. И Тим уставился на эти одеяльца так, как будто я перестала для него существовать. И я вдруг подумала, что еще совсем недавно обиделась бы на него. О, как бы я обиделась! Как многозначительно молчала бы и писала провокационные комментарии в сети. Как бы намекая. Как бы не говоря прямо. А потом как бы рыдала ночью, забросив смартфон за дальнюю подушку. И смотрела бы на фотографии Тима, и рыдала бы еще горше. Потому что не понял, не сделал, не оправдал доверия – а-а-а! Откуда у меня эти фразы? Из бабушкиных черно-белых комедий?

Но какая же это чушь. И никогда я не обижусь на него из-за подобной ерунды. Теперь уже никогда. Потому что, как я однажды ответила девчонкам на другой вопрос: «А почему он тебе пишет?» (но и на этот вопрос такой ответ годится) – «А потому, что я его знаю тысячу лет».

⁂

Я вернулась в комнату и села на прежнее место рядом с Назаровой. Тим остался на улице. Сказал, что у него там еще одно дело.

– Ну что? – не выдержала Назарова. – Он тебя поцеловал?

– Нет, – быстро ответила я и отвернулась.

Сердце билось часто-часто, как будто я делала что-то неправильное. Мне не хотелось разговаривать с Назаровой. Мне хотелось сказать, что она крыса, а не подруга. Потому что подруга не стала бы строить глазки Тиму. Я же на Ярослава даже не смотрела. Я ему слова лишнего не говорила, потому что понимала. Все понимала. А Назарова делает вид, что нет. Ну и ладно. Ну и пусть. Я просто теперь буду знать, какая она на самом деле. Тоже немало.

Назарова нахмурилась:

– А ты его?

– И я нет.

– Почему?

Глаза у нее округлились и выросли раза в два. От удивления, что ли?

– У меня были губы накрашены.

– Ты же не красишь губы?!

– Ну вот сегодня же накрасила.

Назарова посмотрела долгим взглядом. Что-то в нем мелькнуло новое.

– Ты нарочно, да? Ну теперь жди еще полгода. Или уж сразу до совершеннолетия.

Я пожала плечами. Полгода так полгода. Мне не привыкать, подожду. Главное, чтоб было чего.

– Но учти, если целуешься и не хочешь рассказывать – проще всего спалиться в двух случаях, – заметила Назарова и подняла указательный палец. – Когда сболтнешь, что щетина колется, и когда похвастаешься, что помада не размазывается.

– Фу, – выдохнула я. – Мне, значит, легче. Мне – только в одном. У меня нет щетины. – И чтобы Назарова от меня отстала, я вытащила смартфон и уставилась на экран.

Но она не отстала. У нее, похоже, рот сегодня не мог закрыться в принципе.

– Ну что опять? – спросила Назарова, заглядывая на экран моего телефона. – Ты написала, что замерзла попа, а он лайкнул?

– Дура, что ли? – возмутилась я. И покраснела.

– Ты-то? Не знаю. Но написала же.

– Я вчера это тебе написала!

– А кстати, это хорошо или плохо?

– Что?!

– Ну что он лайкнул. – Назарова задумалась. – С одной стороны, ему не безразлична твоя попа – это хорошо. С другой – получается, ему нравится, что она замерзла. Это…

И тут мы начали ржать так, что у меня полились слезы, а у Назаровой расстегнулась заколка. И Ольсик не выдержала и сделала нам замечание.

Мы извинились и затихли.

Тим вернулся. Он отказался читать что-нибудь свое, а я прочитала свою вчерашнюю миниатюру. И Тим слушал, но по его лицу я не смогла понять, нравится ему или нет.

А Ольсик сказала, что из всех моих миниатюр когда-нибудь может получиться большая книжка, если я, конечно, придумаю сюжет, потому что герои у меня везде одни и те же. И это было правдой – про героев.

⁂

Я лежала ночью и думала, что иногда очень хочется с человеком поговорить. Не нужно, а именно хочется. И не то чтоб это было невозможно. Возможно. Но перед этим придется пройти через восемнадцать разнообразных «но». Вполне вероятно даже, что половину из них ты придумала сама – и зря. Но они есть, пусть и придуманные. Скалятся, выставляют шипы, демонстрируют неприступность.

И ты говоришь с другими людьми, ты пишешь стихотворение или полстраницы для нового рассказа – и все. Вроде можно жить дальше. Неделю, месяц – не знаю, сколько еще. До следующего раза.

А еще я думала, что мне просто нужно еще немножко времени. Тогда я научусь понимать Тима с полуслова. И говорить прямо о том, о чем мне хочется сказать. И он, может быть, тоже научится говорить прямо то, что хочется сказать ему.

И еще – еще я не буду закрывать глаза и жалеть потом, что закрыла. И перестану уже отвечать на дурацкий вопрос Назаровой «А вы хоть целовались?» – «Нет».

⁂

«Ладно, – подумала я. – Ладно. Как там бабушка говорила? Кто умнее, тот и… нет, это не наш случай, при всем моем самомнении. У дураков