Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова
У Залевского вот не сможет. Нет у него кукольного домика. И спрятать он ее не сумеет ни от кого. Даже от тех придурков, которые бродят за ним третий месяц.
Собственно, они хотели от него одного. Чтобы он сделал для них слепок ключей от двери подсобки магазина, в котором работал. А он точно не собирался ввязываться ни в какую уголовщину. Насмотрелся он на тех, кто собрался. Какими они были до и во что превратились после. Когда в тридцать лет похож даже не на пенсионера, а на живой труп. И это еще повезло, если живой.
В первый раз он столкнулся с ними на том совхозном поле, где собирали капусту и где они стащили его гитару. Гитару он вернул, но это ничего не изменило. В ней появилась трещина. Залевский не мог слушать, как его прежде идеальная – да что там идеальная! – гитара мечты начала дребезжать, словно голос древней старухи. Дребезжать и безбожно фальшивить. И он понимал, что заклеить трещину можно, а вернуть инструменту прежний звук – никогда. Это понимание доводило его до бешенства. И довело окончательно. Кажется, никогда в жизни он чувствовал себя таким злым и беспомощным одновременно. И гитары не стало. Совсем.
Залевский думал, что время пройдет и все потихоньку забудется, но оно почему-то не забывалось. А потом, когда он в своем магазине в вечернюю смену вывез из подсобки в торговый зал очередную тележку с фасованной зеленью, то чуть не впилился в тех уродов. И они его узнали. А через день пришли поговорить.
И еще через день.
И через неделю.
И кажется, выхода у Залевского не было. Вот только выход для Наташки он нашел, и уже стало чуть легче. Но с того дня жизнь как будто начала обратный отсчет. И кто знает, до чего бы все досчиталось? Но однажды в дверь Залевскому позвонил Ангел. В смысле Вовка Ангелов. Он был веселый, злой и слегка потрепанный. Как будто прошел полосу препятствий, но прибыл к финишу первым.
– Тут какие-то придурки твою дверь пасли. Я с ними чутка поговорил. Если еще появятся, свистни. Я тогда ребят соберу. Но что-то мне кажется, что это вряд ли.
Залевский понял Ангела не сразу. А когда понял, его изумило в первую очередь даже не то, что те придурки больше не будут ходить за ним тенью. Его пробило насквозь мыслью, что Наташку больше не нужно ни от кого спасать. Ну если только от махрового идиотизма Залевского, от которого хорошо бы и самому как-нибудь спастись. Да видно поздно.
Глава двадцать первая. Талька. 1997 год. Фланировать и планировать!
– Лелик, деточка, будь мужчиной! – прокричала тетя Галя из кухни. – Отвези ее сам, а то она до понедельника не вернется.
«Неправда, – подумала Талька. – Я бы не вернулась до вторника, но кому я там нужна и что буду делать? Фланировать в красивом платье от пруда до пруда? Скажите, где тут у вас пруд? – Да практически везде. Тьфу ты! Лелик зараза! Научил».
Но как все-таки хорошо, когда на даче есть соседи, которые знают тебя с самого рождения и стали почти родственниками. И могут отвезти через пол-области на дачу к лучшей подруге. Просто так отвезти. Потому что она тебя позвала. И теперь можно не сверять расписания автобусов и электричек, следующих с разных вокзалов, а думать строчками из дурацких анекдотов. Нет, Талька не будет думать строчками из дурацких анекдотов. Она будет фланировать в красивом платье от пруда до пруда и планировать. Да, только фланировать и планировать.
В конце концов, можно еще посмотреть вблизи на Шушиного кавалера. Это всегда интересно – какого мужчину полюбила умная женщина.
– Собралась! – хлопнула себя по бедрам тетя Галя. – Зонтик! Зонтик-то тебе зачем? Он же больше тебя в два раза!
– А если дождь? – пискнула Талька.
Тетя Галя ткнула пальцем в бесконечно синее небо. Но Талька не сдавалась:
– А если собаки?
– А если собаки, – поддержал Лелик, – ты откроешь зонтик и улетишь с западным ветром. Мэри Поппинс, до свидания.
⁂
Конечно, ничего не получилось. Талька подумала, что, наверное, ее так бережет судьба. Только непонятно для кого. Для будущего мужа, что ли? Но если все будет продолжаться в таком вот ключе, замуж она не выйдет никогда. Ведь стоит ей решить, что с этим человеком у нее могло бы что-то получиться, как в самый ответственный момент происходит такое, что становится ясно: ничего не может быть.
Как она забыла-то об этом? Зачем надела любимое платье? И (о стыд и ужас!) новое белье?
Хорошо хоть, никто не узнает. Ни как она вытащила из ящика подаренные на день рождения деньги, ни как пришла в маленький магазинчик, в котором хозяйка была похожа на математичку (и от этого у Тальки сердце начинало биться, как на контрольной по алгебре). Похожа-то похожа, зато никто, нигде и никогда не подбирал Тальке такую одежду.
В этот раз Талька пошла не за платьем.
– Ты хочешь именно крем с цикламенами? – спросила продавщица.
Талька неуверенно кивнула. На самом деле она думала, что хочет вот это белое с молочным отливом, с тоненькой полосой кружев и розовыми цветочками. Но раз это называется «крем с цикламенами» – пусть.
«Крем с цикламенами» сел как надо, но толку-то?
А какого толку Талька хотела? После зонтика-то?
Она же попрощалась с Залевским навсегда? Попрощалась. Вот и нечего теперь. Они вообще не должны были бы видеться вот так. Просто случайно совпало, что Шуша влюбилась в его друга и что они позвали к себе в гости и Залевского, и Тальку. Вернее, Шуша-то влюбилась сто лет назад, просто почему-то именно теперь отношения, которые то ли были, то ли не были, резко изменились. В лучшую сторону. Может, Шуша насмотрелась на Тальку, поняла, как делать нельзя, и сделала все наоборот? А может, друг Залевского насмотрелся на Залевского то с Талькой, то с ботфорточницей и решил, что ему тоже пора как-то определиться? Как бы там ни было, но он оказался вполне вменяемым парнем, и Шуша рядом с ним улыбалась смущенно и счастливо. Талька ее такой не видела вообще.
А Залевский почему-то приехал к ним один. Шуша ведь честно предупредила Тальку, что он может
