Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

И я набрала номер Тима:

– Привет!

– Привет, – ответил он так спокойно, как будто я сто раз на дню звонила ему и он давным-давно к этому привык.

– Я, – начала я и вдруг поняла, что все слова куда-то пропали.

– Ты хотела о чем-то спросить? – уточнил он, видимо не дождавшись.

– Да, – выдавила я через силу, а дальше вырвалось само: – В шесть утра ты лайкнул мою фотографию – это было что? «Спокойной ночи» или «С добрым утром»?

Он рассмеялся.

– Ты же еще не уехал? Приезжай в гости. Просто так.

⁂

А потом я подумала: «А что будет, если? Если все как-нибудь невозможно устроится и мы останемся одни?»

От одной мысли во рту стало сухо, а голова наполнилась тягучей пустотой. Сердце будто ударилось обо что-то, замерло, но через секунды начало биться с новой силой и частотой. От него волнами расходилась теплая боль. Вверх – к гортани, вниз – к животу, а потом всюду – до кончиков пальцев.

Я испугалась, что еще чуть-чуть – и не смогу дышать. И это от одной мысли.

⁂

Мы сидели в моей комнате, как раньше с Назаровой. Только вместо Назаровой за столом был Тим.

– Знаешь, чем меня пугают соцсети? – сказала я. – Они создают очень убедительную иллюзию близости.

– Да?

Он спросил, а я поняла, что даже в глаза ему посмотреть не могу. Посмотрю – умру. И я продолжила, глядя в закрытый ноутбук:

– А может быть, это и не иллюзия. Никто же точно не знает.

– Может быть, – кивнул он. – Может быть, даже не создают, а уже создали, и, может быть, не иллюзию. И ты, Алина Залевская, мой самый близкий человек.

А потом он меня поцеловал. И я забыла, кто мы, где мы и заодно – как дышать. Но не умерла. Или умерла от счастья – никто же точно не знал.

Но как бы там ни было, вечером я опять писала свою любимую миниатюру про своих любимых героев.

Пойди в сети разбери – что на самом деле, а что кажется.

Глава двадцать третья. Талька. 1997 год. Ты будешь смеяться

– Я бы тысячу раз умерла от ревности, – важно сказала Талька. – Но я же тебя сто лет знаю.

Почему-то эта ее фраза прозвучала в полной тишине, и ей в ту же секунду захотелось спрятаться. Ну хоть под столом, если больше негде. Но она не стала.

Она только сейчас поняла, насколько соскучилась по разговорам с ним. Даже не по нему самому. Сам-то ладно, она бы еще неделю-другую пережила. Но вот рассказывать ему обо всем на свете хотелось нестерпимо.

– А правило «только-не-бросай-меня-в-терновый-куст» до сих пор работает, – улыбнулась Талька.

– Опять не съели? – оживился Залевский.

– Да нет. Опять человек сделал именно ту фигню, про которую я ему говорила. Ну что она меня добьет.

– Опа! И кто же наш герой?

– Героиня.

– А может, случайное совпадение?

Глаза у Залевского смеялись.

– Может.

– Проверь еще раз!

– Опять рассказать про терновый куст? – удивилась Талька.

– Придумай что-нибудь. Расскажи ей, что тебя с детства травмировали зеленые бегемоты. И жди, когда подгонит.

Талька фыркнула:

– Если бы меня травмировал хоть один зеленый бегемот, особенно в детстве, от меня бы ничего не осталось.

– Ну знаеш-шь, – прошипел Залевский страшным шепотом, – бегемот бегемоту – кознь.

И вдруг заговорил нормально, будто стряхнул с себя свой вечный глум:

– А я тебе давно говорил: завязывай дружить с этими тетками. Дружи с нами. От нас только один подвох. Но это временное. Залезешь в терновый куст – переждешь.

Талька вдруг замолчала. Может, ей показалось? Или это правда? Что все встало на свои места? Как было когда-то. Она жалуется ему на разную ерунду, а он слушает. Как же хорошо, оказывается, когда он просто ее слушает и что-то говорит в ответ!

– Как же хорошо, когда тебя понимают, – выпалила Талька и покраснела. – Даже страшно становится.

– О как! – Залевский округлил глаза, будто по-честному удивился. – А почему страшно?

– Ну что все понимают не так, как я.

– Хм. А если так?

Талька мечтательно улыбнулась:

– Тогда, может, еще страшнее. А-а-а! Нет! Не слушай меня! Вообще не слушай. Давай я тебе лучше кое-что прочитаю.

Залевский покорно прикрыл уши ладонями:

– Читай!

Но Талька знала, что он все равно слышит, и начала чуть хрипло от страха:

Когда-нибудь я для тебя напишу,

По правилам старой игры

Про белый, но слишком навязчивый шум,

Забивший ночные дворы.

Про ветер, который уносит слова,

Про тени огня на снегу.

Про то, что – неважно. Про то, что едва…

Неправда. Я плачу. Я лгу.

⁂

Это было безумием и это было счастьем, но к ним в дверь опять постучали, и Залевский вышел. И Талька осталась одна на бесконечные двадцать минут.

– Ну что мне еще сделать, чтобы они от тебя отстали? – спросила Талька, когда он вернулся.

Спросила как будто в шутку, но слова горчили не хуже таблеток от головы.

– Сфотографируйся голой в ванне.

Залевский говорил спокойно и серьезно, и только в глазах плескался смех. Как вода из той самой ванны.

– Это еще зачем?

– Ну… Они решат, что ты сумасшедшая и что с тобой лучше не связываться.

– А ты? Что решишь ты?

– Вот и узнаешь заодно.

Он посмотрел на часы:

– Ладненько. Пойду я потихонечку на…

– Зараза, – сквозь зубы выругалась Талька.

– А кому легко?

– Ну что ты так смотришь? – не выдержала она и почти крикнула: – Я же тебе ничего плохого не предлагаю! По крайней мере, вот прямо сейчас.

«Надо было говорить: ничего хорошего, – ехидно подсказал внутренний голос. – То, о чем ты, дура, думаешь последние полчаса, – это не плохое. Это как раз хорошее».

Она не успела нашарить тапки, а он уже отпирал замок.

– Закрывайтесь, девушка! В подворотне нас ждет маньяк!

Может, его и ждал маньяк, Талька проверять не стала.

А в ванной стащила свитер и посмотрела в зеркало. Значит, вон оно что. Значит, если у нее будет такая фотография, все решат, что она сумасшедшая?

А вот нет. Не будет, и не решат.

⁂

Талька думала, что не увидит его до утра, но через полчаса он почему-то вернулся. Постучал в дверь, зашел в комнату, огляделся по-хозяйски. Увидел ее любимую книжку на столе:

– Ты опять это перечитываешь? В какой раз?

– В сто тридцать пятый, – уверенно ответила Талька.

– А по-моему, в сто