Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Майя, правда, об этом нигде никогда не писала, не говорила. Не исключено, просто не помнила. А может быть, считала выношенную в сердце идею «Кармен» своей и только своей. Азарий же обиделся. На всю жизнь, похоже… До сих пор напоминает об этом. В семействе Мессерер – Плисецких отношения были сложными всегда.
У Азария сохранилось письмо Майи к нему в Гавану. Она откровенно расписывает, как приходится бороться за «Кармен».
«Трижды были “заседания” у Фурцевой по три часа каждое, где мордовали и нас, и “Кармен”. Она, по всей видимости, не читала Мериме вообще, так как сказала мне, что я делаю женщину лёгкого поведения из героини испанского народа. Они охарактеризовали произведение как буржуазное и третьесортное. Вдобавок Володька Васильев ей сказал, что правильно не посылать в Монреаль и что это вообще говно. В результате всех дебатов и ссор я не еду вообще… Я категорически отказалась ехать без “Кармен”. У Фурцевой все кроют “Кармен” и никто не защищает…»
Знали бы эти антикарменовские оглоеды от культуры, как сильно прогадают! И войдут в историю не предвестниками революции в советском балете, не «повивальными бабками» мирового хита, а заурядными и скучными рутинёрами.
Я отлично понимаю, почему Родион Щедрин просто не мог не написать «Кармен-сюиту». Почему совершенно не боялся оказаться в тени великого Бизе. Ведь Плисецкая заболела Кармен безнадёжно! Та снилась ей по ночам, преследовала беззастенчиво и неотступно.
Майя не выдержала и сама придумала балетное либретто. Подбила Щедрина показать его Шостаковичу: вдруг увлечётся и напишет музыку. Но знаменитый композитор, одобрив либретто, честно признался: «Я боюсь Бизе!»
Плисецкая бросилась к соседу по даче в подмосковных Снегирях – Араму Хачатуряну. Тот изумился: «Зачем вы просите меня? У вас же дома – композитор!»
А в Москву из Гаваны уже летел кубинец Альберто Алонсо: Плисецкой всё-таки удалось уговорить министра культуры Фурцеву зазвать его для постановки «Кармен». Плисецкая прорвалась к ней в кабинет. Обычно грозная министр культуры приняла тогда идею вполне благосклонно.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Вы говорите, одноактный балет? На 40 минут? Это будет маленький “Дон Кихот”? Верно? В том же роде? Праздник танца? Испанские мотивы? Я посоветуюсь с товарищами. Думаю, это не может встретить серьёзных возражений. Хорошо укрепит советско-кубинскую дружбу…
Фурцева согласилась на Кармен так легко – после моей недавней Ленинской премии. Премия хорошо подкрепила моё положение. Год-два-три я могла стричь купоны. Отказать премированной прима-балерине в небольшом балете вне театрального плана было бы кляксой. Министры умели держать нос по ветру! Репутация моя как классической танцовщицы была безупречна – никаких подвохов со стороны танца-модерн предполагать было нельзя. Да, наконец, братание с бородатым Фиделем достигло экстатической эйфории…»
На самом деле Плисецкая, попав в кабинет всесильной Фурцевой, и сама не знала, получится ли спектакль. Кроме голой идеи и согласия Алонсо, ничего не было. Может, праздник танца, а может, и нет. Но главным было добиться приглашения хореографа-кубинца и ни в коем случае не заронить в душу Фурцевой хоть каплю сомнения.
В трескучий морозный день Алонсо прилетел в Москву с визой всего на месяц. А значит, времени в обрез. Началась свистопляска – и лучше самой Майи о творческой гонке не рассказать.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«До глубокой ночи сидим втроём у нас, на Горького. Альберто, Родион и я. Альберто на русско-английско-испанском силится разъяснить свой замысел. Он хочет, чтобы мы прочли историю Кармен как гибельное противостояние своевольного человека, – рождённого природой свободным, – тоталитарной системе всеобщего раболепия, подчинённости, системе, диктующей нормы вральских взаимоотношений, извращённой, ублюдочной морали, уничижительной трусости.
Жизнь Кармен – коррида, глазеющая равнодушная публика. Кармен – вызов, восстание. Ослепительная – на сером фоне!
Слов Альберто не хватает. Начинает показывать. Танцует. Передвигает по столу тарелки, рюмки. Встаёт на стулья.
– А зачем стулья? – вопрошаем почти по-гоголевски в два голоса.
– А что такое власть, ты знаешь? Власть, неволя, тюрьма? Знаешь? Власть – всегда смерть свободе. Ты это знаешь?
Альберто пунцовеет. Волнуется. Глаза сумасшедше сверкают. Весь балет у него уже в голове, в сердце. Текст либретто – лишь крохотный замятый листок, исписанный убористо по-испански, который он оставляет у нас, прикрыв сгоряча селёдочницей…
Родион успокаивает:
– Майя придёт завтра с нотами. Не волнуйся, Альберто. По Бизе. За ночь я сделаю монтаж музыки по твоему плану. С нотами придёт Майя! Не волнуйся!
На часах два ночи…»
Щедрин не успел. По горло своей работы. Он увлечён «Поэторией» с оркестром на стихи Вознесенского. Заказы от кино – и всюду сроки.
На репетиции пробуют что-то делать под музыку Бизе. Она с убыстрением. А Алонсо хочет что-то заворожённое, колдовское.
Щедрин обещает заехать в театр, где они пытаются танцевать. Хореографические фантазии Алонсо, где всё необычно, непривычно, совершенно по-своему, впечатляют композитора так, что он тут же на лавке у классного зеркала набрасывает будущую транскрипцию.
Жанр, кстати, в то время подзабытый. Но Щедрин рискнул. Что делает настоящий мужчина для любимой женщины? Правильно, берётся, если надо, за безнадёжное дело. Садится за рояль и ночи напролёт делает аранжировку оперы. Повернув её на балетный лад, взяв иные, чем у француза, инструменты – струнные и ударные. Придав певучей музыке XIX века характер жёстко ритмичный, таинственный, где-то даже демонический.
Времени катастрофически не хватало.
Плисецкой приходилось дома, на кухне, с куском курицы во рту, как она говаривала, танцевать и за себя, и за партнёров, чтобы Щедрин уловил нужные музыкальные акценты. Поверить до конца, что из кухонных представлений вырастет что-то дельное, было сложно.
«И зачем это ему? Только на оркестровой репетиции я получила ответ на свой вопрос. Музыка звучала так непривычно, броско, остро, выпукло, современно, сочно, тревожно, красочно, обречённо, возвышенно, – что мы остолбенели. Вот это да!..
– Гениально, – прошептала мне в ухо Наташа Касаткина.
Оркестр играл с непритворным увлечением… Музыка целует музыку, как скажет позже о “Кармен-сюите” августейшая Беллочка Ахмадулина».
Дирижировать Щедрин уговорил самого Светланова. В этот момент Евгений Фёдорович был музыкальным руководителем Кремлёвского дворца съездов – второй прокатной площадки Большого, до того главным дирижёром Большого театра, и всегда – независимо от должности – выдающимся дирижёром современности.
Репетиция была единственной: основную сцену театр дал лишь раз. Из смотрящих чиновников на генеральной почти никого не было. А чего беспокоиться? Балет небольшой, одноактный, ожидается праздник танца и дружбы, ставит кубинец, Плисецкая – лауреат Ленинской премии, Фурцева разрешила…
Главное, казалось, – дожить до премьеры. Дожили, небеса помогли. Но никто не догадывался, что самое страшное впереди.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«На премьере мы ах как старались! Из кожи лезли. Но зал Большого был холоднее обычного. Не только министр Фурцева и её клевреты, а и добрейшая ко мне московская публика ждали второго “Дон Кихота”, милых вариаций на привычную тему. Бездумного развлечения. А тут всё серьёзно, внове, странно. Аплодировали больше из вежливости, из уважения, из любви к предыдущему. А где пируэты? Где шенэ? Где фуэте? Где туры по кругу? Где красавица пачка проказливой Китри? Я чувствовала, как зал, словно тонущий флагман, погружается в недоумение…
(Из тех, кто безоговорочно принял спектакль, например, назову великого Шостаковича, Якобсона, Лилю Брик с Катаняном, музыковеда Ирину Страженкову. И всё. Больше никого. Остальные отмалчивались, говорили о постороннем, ранняя весна ныне, цены на рынке нешуточные…)»
По сути, случился провал. Неприятие. Не только у Фурцевой и чиновников. У публики. Как будто все сговорились. Это ранило
