Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Фурцева даже не досмотрела спектакль до конца. Сбежала из директорской ложи. На министре, говорили, лица не было. Ещё бы, такой кукиш получить вместо праздника. Можно сказать, эпитафия вместо триумфа советско-кубинской дружбы.
Второй спектакль был назначен через день – 22 апреля. Повезло так повезло. 97-я годовщина великого вождя – подарок ему! А в советское время так и было. Готовились подарки, в том числе творческие, к красным датам. Да, случайно совпало. Но докажи потом это партии и правительству.
Намечен был не только спектакль: Плисецкая и Щедрин уже сняли под банкет ресторан Дома композиторов. Всё как полагается. Даже внесли аванс, наивные оптимисты.
За день до второго спектакля Плисецкой позвонил директор Большого Михаил Чулаки. «Кармен-сюиты» не будет. «Щелкунчика» покажут. Распоряжение из верхов. Ослушаться не может. Он хорошо относился к Майе и к Родиону: посоветовал поговорить с Фурцевой, пожелал удачи.
Сломя голову они помчались в Министерство культуры. Но Фурцева на генеральном прогоне «ленинского» концерта в Кремлёвском дворце съездов. Понеслись туда, умоляя и бога, и чёрта, только бы она оказалась на месте.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Ослепшие с яркого дневного света, ощупью входим в притемнённый зрительный зал. Министр со свитой заняты важным государственным делом – добрый час рассуждают, куда выгоднее определить хор старых большевиков с революционной песней: в начало или конец концерта. Мы тихо присаживаемся за склонёнными к мудрому министру спинами. Диспут закончен. Петь старым большевикам в конце, перед ликующим апофеозом. В зале зажигается свет. Улучшив момент, вступаем с Фурцевой в разговор. Все доводы идут в ход. Но министр непреклонна:
– Большая неудача, товарищи. Спектакль сырой. Сплошная эротика. Музыка оперы изуродована. Надо пересмотреть концепцию. У меня большие сомнения, можно ли балет доработать. Это чуждый нам путь…
Оставляю в стороне тягостный диалог. Мы говорили на разных языках. Фурцева заторопилась к выходу. Клевреты в ожидании. Уже на ходу Щедрин обречённо приводит последние доводы:
– У нас, Екатерина Алексеевна, завтра уже банкет в Доме композиторов оплачен. Все участники приглашены, целиком оркестр. Наверняка теперь “Голос Америки” на весь мир советскую власть оконфузит…
– Я сокращу любовное адажио. Все шокировавшие вас поддержки мы опустим. Вырубку света дадим. Музыка адажио доиграет, – молю я министра подле самой двери.
– А банкет отменить нельзя? – застопоривает шаг Фурцева.
– Все оповещены, Екатерина Алексеевна. Будет спектакль, не будет – соберётся народ. Не рождение отпразднуем, так поминки. Пойдёт молва. Этого вы хотите?
Никогда не знаешь, что может поколебать мнение высоких чинов. Поди предположи…
– Банкет – это правда нехорошо. Но поддержки уберёте? Обещаете мне? Вартанян (начальник Департамента министерства. – Н. Е.) придёт к вам утром на репетицию. Потом мне доложит. Костюм поменяйте. Юбку наденьте. Прикройте, Майя, голые ляжки. Это сцена Большого театра, товарищи…
Всю гамму переживаний в те два злосчастных дня мне передать не по силам. Нервам больно… Шостакович помог. Он позвонил в министерство и высказал свой восторг на “Кармен-сюиту”. Вот вам!»
Спектакль отстояли. Но предстояло выполнить обещанное Фурцевой. Можно было не сомневаться в том, что она проверит. Министр не случайно потребовала от балерины «прикрыть ляжки», почуяв бешеную сексуальность балетной героини. Нюх у бывшей ткачихи на это дело был что надо. Любовное адажио было выстроено Алонсо блистательно. Сокращать его – резать по живому.
«Куда деваться? На взлёте струнных, на самой высокой поддержке, когда я замираю в позе алясекон, умыкая от зрителя эротический арабеск, обвивание моей ногой бёдер Хосе, шпагат, поцелуй, – язык занавеса с головой грозного мессереровского быка внезапно прерывал сценическое действие, падая перед Кармен и Хосе. Нечего вам глазеть дальше! Только музыка доводила наше адажио до конца: Вартанян, который до начала своей политической карьеры играл в духовом оркестре на третьем кларнете и потому слыл великим знатоком музыкального театра, старательно выполнил приказ своего министра. Секс на советской сцене не пройдёт…»
Сексуальной революции на прославленной сцене – не быть! Даже думать об этом не сметь, не то что танцевать. «Ляжки прикрыть», самые чувственные движения убрать. Советскому человеку не положено знать и видеть что-то подобное.
Главная нелепость столь старательной возни под девизом «секс не пройдёт» – в том, что искали и запрещали не то. Основной посыл спектакля озабоченные чиновники вообще уловить не смогли. Глубины души, загадочность женской натуры и главную мысль: нет ничего выше человеческой свободы. Как раз то, что отличало дерзкую, своевольную, отчаянно смелую Кармен Плисецкой!
Все важные моменты удалось сохранить, несмотря на цензуру. Не случайно Плисецкая, уговаривая разрешить спектакль, сама быстро предложила подсократить любовное адажио. Понимала, чем в той ситуации можно и нужно пожертвовать. Ради большего.
Хотя жаль, конечно: очень хотелось проявить свободу эмоций, выраженную ярким танцевальным языком. Изначально Алонсо, кстати, предлагал такую открытость чувств и движений, которая советскому балету и в страшном сне не могла привидеться. Но тут даже Плисецкая, любительница нового и авангардного, не решилась на заведомо провокационный эксперимент. Она всегда была реалисткой: тогда бы её Кармен никогда не увидела сцены Большого театра. Ну а у себя в Гаване Алонсо не удержится – и всё же поставит обнажённую до предела «Кармен», не знающую границ. Они, кубинцы, от рождения раскованы в любви, как сама природа.
И, конечно, сам язык хореографии Алонсо совершенно иной, отличный от того, чем принято было гордиться в Большом. Появление «Кармен» справедливо расценили как вызов торжествующей на сцене классике. У героини – никаких пачек. Шаг Майи – с пятки, стопой, что было вопиющим нарушением канонов. Вы – предательница классического балета! – выкрикнет взбешённая Фурцева на одной из бурных встреч-проработок непокорной балерины. Кричала от бессилия заставить её поступать так, как принято.
Сценография «Кармен-сюиты» не столько аскетичная, сколько авангардно минималистская. Причём такого выразительного рисунка, что на нет сразу сводятся цыганские мотивы, заложенные у Мериме. Кармен, как все помнят, цыганка, хотя и фабричная. Однако Алонсо решительно отрезал иные пути: Кармен – это битва, это отчаянная схватка за свою свободу.
Да, на первый взгляд даже простовато – дощатый загон для быков. Жёсткие чёрные стулья с высокими спинками. И всё это венчала голова быка – символический образ трагедии, что будет разыграна как стихия человеческих страстей.
В этой открытой простоте сквозил выразительный изыск. Сцена была наполнена предвкушением боевого поединка, как это бывает в преддверии настоящей корриды.
Макет сцены – изумительная придумка Бориса Мессерера. А ведь о нём как о художнике-постановщике речь вначале вообще не шла. Пытались уговорить знаменитого Александра Тышлера. Азарий Плисецкий не раз ездил за ним на машине в район станции метро «Аэропорт». Но что-то не срослось. Потом ещё какие-то планы… А далее с художником вышло точно, как с композитором. Что искать на стороне, если дома – свой? Так в творческой группе появился двоюродный брат Майи Борис Мессерер.
При этом надо знать Майю Михайловну. Если чего она по-настоящему захочет, то не остановится. Рано или поздно своё возьмёт. Так вышло и с «Кармен».
Она, безусловно, знала о постановке 1931 года Касьяна Голейзовского. Необычайно талантливый, даже, как считала Майя Михайловна, великий хореограф. Модернист, в своих постановках, он был настолько необычен и нестандартен, что любые советские шаблоны рассыпались. Плисецкая попробует сделать с ним несколько концертных номеров. К примеру, Шестой вальс Шопена. Не задалось. Как призналась балерина, в его работах надо было полностью растворяться. Исполнитель – слепец, хореограф – поводырь. Но её непокорная сущность лезла из всех щелей, и начинался конфликт. По большому счёту та же история, что с Григоровичем, хотя по характеру дарования Голейзовский совсем иной – авангардист и эксцентрик.
Ей
