Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Она искала свою, только свою Кармен, чтобы такой близкий образ сочетался с её особенной выразительной индивидуальностью. С удивительно чувственной пластикой, которая соблазняла, завораживала. И лишь увидев работы Алонсо, Плисецкая, что называется, нутром почувствовала, что именно у этого плохо говорящего по-русски экспрессивного кубинца есть нужный нерв и стиль.
Сергей Радченко, самый первый и самый главный на много лет Тореадор, рассказывал мне:
– Алонсо сразу сказал: «Майя, ты должна быть “шволочью”»! Произносил это слово с таким забавным акцентом.
Больше ей не надо было никаких ориентиров. Она безудержно предалась любимой роли – и трудно было уже понять, где Кармен, а где она сама. Такой фанатизм, рождённый на сцене, давал о себе знать и в жизни. Когда готовилась, а потом состоялась премьера «Кармен-сюиты», Майя была настолько захвачена, что если кто-то из ближнего круга решался сказать, что не очень понравилось, или был недостаточно восхищён, то о дружбе или расположении Плисецкой можно было забыть.
Она, собственно, этого и не скрывала. Говорила откровенно, что после «Кармен» у неё развилась антипатия к людям, которые не любят или не понимают подвига Альберто Алонсо.
«Я вижу в этом неприятии “Кармен” отсутствие вкуса, выражение консервативных, узко ограниченных взглядов на искусство. Я так убеждена в талантливости и творческой силе этой работы, что нет на земле силы, способной изменить моё мнение», – заявила она в одном из интервью в те месяцы. Она любила Кармен больше, чем какую-либо другую героиню, которую танцевала или видела. «Это мой тип женщины. Кармен – это я!»
Да, особо занудные и зацикленные на хореографических изысках критики считали, что хореография в балете – не экстра-класса. Но даже они были согласны с тем, что Плисецкая превращает роль в трагический, яростный и совершенно достоверный образ. Она работала, словно одержимая, – потому и отвечала критикам резко, не выбирая выражений. Даже во время заграничных гастролей: ведь считалось, что там-то оценят.
«Именно прохладная реакция нескольких лондонских критиков на “Кармен-сюиту” довела Плисецкую до презрения к англичанам как “бездушному народу”, который любит всё безвкусное и мёртвое», – писала в январе 1972 года нью-йоркская газета «Данс ньюс».
«Это дураки. Я не говорю о своём танце, они даже музыку не воспринимают. Холодные английские невежды. Конечно, их можно пожалеть. Как писал Пушкин, незнанья жалкая вина. И, кстати, Щедрин проделал фантастический труд, адаптируя ‘Кармен-сюиту”. Я не боюсь говорить об этом, хотя он мой муж».
Темперамент Плисецкой пламенел во всей красе. В огне её ярости можно было просто сгореть. Но что там Лондон, если в родной Москве ей приходилось биться за спектакль, как на отчаянной корриде.
И в Большом театре, и в Министерстве культуры, где железной рукой правила Фурцева, знали, конечно, пробивной характер Плисецкой, упакованный в статусную обёртку. Но рассчитывали, что это не тот случай, когда можно идти на уступки. Подумаешь, Плисецкая, лауреат Ленинской премии: и не такие сдавались.
Прогадали.
«Кармен» в Большом не просто шла, а набирала успех. Однажды её посмотрел импресарио из Канады. И загорелся желанием показать яркую постановку за океаном. В Канаде готовились к всемирной выставке «Экспо», намечались гастроли Большого театра. Почему бы в Монреале не показать такую новинку, как «Кармен-сюита». Даже декорации поспешили теплоходом отправить за океан. Но пока те плыли, намерения советской власти изменились. Кто-то тревожно озаботился: а может ли такой спектакль, как «Кармен», представлять Большой театр, разве это его «лицо»? Может, лучше «Лебединое озеро»? Срочно собрали совещание у той же Фурцевой. Вызвали и Плисецкую с Щедриным. Импресарио тоже позвали, но велели дожидаться в приёмной министра.
И начался «концерт». Оказывается, есть план ситуацию поправить. Плисецкая должна сама пояснить импресарио, что решение о «Кармен-сюите» было поспешным, спектакль незрелый. Надо заменить его вечной классикой – «Лебединым озером»…
Чем больше давили на балерину, тем сильнее она накалялась.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«– Без Кармен в Канаду не поеду. Моё “Лебединое” там уже трижды видели. Хочу новое показать, – отвечаю.
– Сам-то я балет не видел, – подличает Попов. – Но все в один голос говорят, что не получился спектакль, вы оступились…
– А вы выберитесь в театр, Владимир Иванович, зачем судить понаслышке.
Фурцева срывается:
– Спектакль жить всё равно не будет, ваша “Кармен-сюита” умрёт.
– Кармен умрёт тогда, когда умру я, – режу в ответ. Тишина. Все задерживают дыхание.
– Куда, спрашиваю, пойдёт наш балет, если такие формалистические спектакли Большой начнёт делать? – распаляется Фурцева.
Я уже тоже заведена. Остановиться не могу:
– Никуда не пойдёт. Как плесневел, так и будет плесневеть.
Лицо Фурцевой покрывается пятнами. Она свирепо оборачивается к застывшему, как восковая фигура, Чулаки:
– Как вы можете молчать, товарищ Чулаки, когда вам такое говорят? Отвечайте! Пока вы ещё директор…
Это угроза. Чулаки – массивный, с крупной облысевшей бычьей головой человек, прошедший ещё в сталинские времена огонь, воду и медные трубы. Тёртый калач. Его взбалмошным бабским криком не напугаешь. Через толстые роговые очки он близоруко, сумрачно смотрит на своего министра.
– Для того, чтобы молчать, я принял две таблетки… – пухлыми пальцами Чулаки шевелит лекарственную обёртку.
– Куда вы смотрели раньше, товарищ Чулаки? Почему не сигнализировали? Вам что, нравится этот безобразный балет? – цепляется к Михаилу Ивановичу Фурцева.
– Там не всё плохо, Екатерина Алексеевна. Сцена гадания сделана интересно…
– Ах, вот как… Вы соучастник…
Тут произносит наш культурный министр свою историческую фразу:
– Вы – молния в три лица: моё, Родиона и Чулаки – сделали из героини испанского народа женщину лёгкого поведения…
Это уже слишком. Это уже в мою пользу. Гол Фурцевой в свои ворота. Присутствующие потупляют взоры. Читал, вижу, кое-кто Мериме, читал.
Но помалкивают.
– «Кармен» в Канаду не поедет. Скажите об этом антрепренёру Кудрявцеву, – командует Фурцева. Приподнимается.
– Скажите, Владимир Иванович, Кудрявцеву, что в Канаду не еду и я, – перечу в ответ.
– Это ультиматум?
– Да. Если “Кармен” запретят, – подливаю в огонь масла, – я уйду из театра. Что мне терять? Я танцую уже 25 лет. Может, и хватит. Но людям я объясню причину…»
Этот поединок Плисецкая проиграла. Фурцева больше не уступила. «Кармен-сюита» в Канаду не попала. Декорации бессмысленно сплавали туда-обратно. Плисецкая тоже не полетела в Монреаль, как её ни запугивали. Но вся эта встряска не прошла даром. Балерина заболела. Из-за нервного стресса даже голос потеряла. Всё лето они с Щедриным прожили затворниками на своей даче в подмосковных Снегирях. Видеть людей не хотелось.
Ясно, что пока декорации «путешествовали», спектакль не шёл. Из театра Плисецкая всё-таки не уволилась, хотя и грозилась. К осени она восстановилась, – а «Кармен-сюиту» всё-таки вернули в репертуар театра.
Не струсил, не дрогнул и вёл себя «на пятёрочку», как вспоминал Родион Щедрин, тогдашний директор Большого Михаил Чулаки, хоть принимал валидол горстями. И Дмитрий Шостакович помог своими походами в Министерство культуры. И Геннадий Рождественский записал с оркестром Большого музыку «Кармен-сюиты», которая пошла звучать по миру.
На один из спектаклей даже приехал скупой на публичные эмоции глава советского правительства Алексей Косыгин. Не изменив себе и в этот раз, он вежливо похлопал и удалился. Никому ничего не сказал, за кулисы не зашёл, букетов Плисецкой не дарил. Зачем приезжал, непонятно. Понравилось или не понравилось – осталось тайной.
Однако визит немногословного главного советского реформатора сыграл свою роль. Чиновники увидели в этом знак: «Кармен» теперь можно смотреть.
Щедрин же на одном из приёмов встретил Фурцеву. Та поинтересовалась, как Косыгин отреагировал на спектакль?
Родион Константинович пошутил:
– Замечательно реагировал. Позвонил после балета
