Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

– Вот видите, не зря мы настаивали на доработке. Мне докладывали, многое поменялось к лучшему.

Фурцева приняла шутку за чистую монету. А Щедрин не стал её разубеждать.

И правильно сделал. Министерские соглядатаи наконец-то отстали. И даже решились проявить пробную смелость. Большой собрался на гастроли в Лондон. Английский импресарио спросил, нельзя ли привезти пресловутую «Кармен-сюиту»: интересно взглянуть на эксперименты в советском балете. В Министерстве культуры поспешили ответить, что не возражают, спектакль дозрел, Плисецкая выросла…

На этих гастролях Плисецкая станцевала-таки любовное адажио в полном объёме. Никто и слова не сказал. А через пару лет показала наконец всю Кармен в Москве. Сошло с рук: ни скандала, ни вызова на ковёр. Может, никто из блюстителей морального кодекса просто не заметил. Такое случалось, если не писали доносов, где искать антисоветчину.

А может потому, что прошёл первый шок и московская публика смогла оценить всю красоту и силу спектакля. Да и на гастролях, особенно за границей, он шёл «на ура».

В марте 1968 года Плисецкая напишет брату Азарию:

«В Японии я во всех интервью говорила об Альберто и при обычном вопросе, какая любимая роль, неизменно отвечала – Кармен. Косыгин сказал: “Отличный спектакль”. А У Тан просто пи`сал кипятком. Они стоя аплодировали и четыре вызова не уходили. Спектакль идёт всё лучше раз от разу. Альберто передай, что он для меня балетмейстер номер один».

Опала с её любимой героини была снята. Майя станцевала Кармен в Большом театре 132 раза. А если считать выступления по миру, то около 350. И всё время она пыталась что-то доделать с ролью, додумать. Успокоилась лишь на гастролях в Испании, когда именитый зал «Монументаль» в Мадриде выкрикнул: «Оле-оле!» Как триумфально кричат болельщики её любимого футбола. И она поймёт, что победила, что её Кармен подлинная, раз её приняли сами испанцы. Последнее выступление было в Таиланде в 1990 году, вместе с испанской труппой. Плисецкая считала, что это была её лучшая Кармен. Ну, во всяком случае, самая аутентичная: с ней танцевали одни испанцы. В такой компании она чувствовала себя той самой настоящей бунтаркой. Кем, собственно, и была в жизни.

Но, даже уйдя со сцены, она не распрощалась с Кармен. Не зря любила этот балет до головокружения. На каждый юбилей, который она предпочитала отмечать именно в Москве, старалась показать очередную новую «Кармен-сюиту». Даже если это были западные постановки. Ей нравилось ставить перед собой невероятные цели. И было страшно интересно узнавать: какая она, нынешняя Кармен?

Перед своим 75-летием позвонила из Мюнхена радостная:

– Колечка, такую Кармен Москва ещё не видела! Постановка знаменитого Матса Эка из Швеции. Это полная противоположность нашей «Кармен-сюите». Так хочется это увидеть! Исполняет балет Варшавского оперного театра: Матс их посоветовал. Он сам приезжал в Москву, смотрел сцену. Будет на спектакле, всё делается под его руководством. Мало того, с ним прилетит жена, первая исполнительница Кармен в балете Эка – Ана Лагуна. И станцует отдельный номер. Представляете?!

Она рассказывала взахлёб, с таким азартом, как будто речь шла о собственном выступлении. И переживала за свою любимую, добрейшую, как она считала, московскую публику – вдруг эксперименты известного шведского хореографа не понравятся. Всё-таки та первая премьера в Большом была незабываема…

А когда грянет очередной юбилейный вечер Щедрина (тоже невозможный без «Кармен-сюиты»), случится, что в Москве в те дни не окажется балерины, знающей эту партию. Майя Михайловна будет метаться, нервничать – всё пропало. Через несколько дней ей позвонят: ура, нашли ту, что знает, но она больше светский персонаж, можете с ней порепетировать?

А почему нет?! – Майя Михайловна согласится: слишком хотелось украсить вечер. Только потом она поймёт, какую ношу взвалила на себя. Но отступать будет поздно. В итоге, конечно, молодая танцовщица исполнит Кармен. И как метафорично – настоящий поэт! – скажет Белла Ахмадулина после спектакля, «любить её можно, но убивать не за что». Не фраза – приговор.

Из воспоминаний театроведа Кати Новиковой, работавшей тогда руководителем пресс-службы Большого театра:

«На той репетиции я впервые находилась с Плисецкой в одном пространстве. Балерина Анастасия Волочкова, которая собиралась танцевать хореографию из “Кармен-сюиты”, в принципе была в хорошей форме. Красивая молодая женщина. Фактически секс-символ страны. А Майе Михайловне было, наверное, под 80 лет. Разница между ними значительная.

Майя Михайловна сидела сбоку. Наблюдала. Балерина танцевала, у неё поднимались ноги, у неё открывались руки. Но ничего не шло через это. Всего лишь внешний рисунок роли. Не возникало никакой эманации. Тогда Майя Михайловна вышла и встала спиной к партнёру балерины. У нас, кто был там, у всех пошли просто мурашки по телу. Это невозможно объяснить.

Она ещё ничего не сделала. Она только встала к нему спиной и посмотрела на нас. Она нас всех уже пригвоздила: из Майи Михайловны в её возрасте шёл такой сексапил, который ни в одной молодой балерине я вообще никогда не видела.

У меня такие редкие моменты были в жизни, может быть, два или три раза всего. Я не знаю, как это назвать. Ты забываешь, где находишься. Это было настоящее потрясение художественное. И в ту секунду я поняла, что такое Майя Михайловна. И вообще я поняла тех людей, которые говорили, что она садилась на стул спиной к залу – и уже шла волна.

Вот эта энергия, вот это внутреннее свечение, вот этот сексапил – это фантастика, это даже трудно, это невозможно объяснить словами.

Я увидела потрясающую, яркую женщину с абсолютно независимыми суждениями, и очень острым языком, и очень острым умом, и огромной динамикой. С возрастом часто в людях уходит динамика. В Майе Михайловне и в скорости мысли, и в скорости реакции, и в скорости движения – у неё была динамика молодой женщины».

Такой она была всегда. Восьмидесятилетие Майи Михайловны в Кремлёвском дворце съездов, на концерте, сочинённом молодыми, но уже популярными постановщиками Алексеем Ратманским и Дмитрием Черняковым. Выступал король фламенко испанец Хоакин Кортес. Для него даже сделали специальный кусочек пола: чтобы танец был звонче! И договорились, что он танцует, скажем, десять минут: у концерта есть временной регламент.

Катя Новикова вспоминает:

– И вот он танцует десять минут, он танцует пятнадцать минут, он танцует семнадцать минут. Кортес на сцене, ему нельзя сказать, что пора заканчивать, – и он увлечённо продолжает. Непонятно, что делать. Тут Майя Михайловна в роскошном, в пол, карденовском платье выходит и встаёт в углу сцены. Кортес не то чтобы её понял – просто нет смысла продолжать долго: внимание зала сразу уходит к той кулисе, где тихо и, казалось, незаметно появляется Плисецкая.

Она, упаси бог, его не торопит. Стоит и любуется танцем. Кортес выделывает зажигательные выкрутасы, подбадривая себя брутальными выкриками. Нет крика, – нет фламенко. И сердце великой балерины не выдерживает: её стихия сама идёт в руки – вернее, в ноги. И она в такт с Кортесом пускается в пляс. Дуэтом они просто отводят душу в коротком огненном танце. Кортес что есть силы кричит на весь переполненный Кремлёвский дворец: «Оле! Майя!» Но его не самый слабый голос тонет в настоящем урагане аплодисментов.

Но и это – ещё не финал. Закончив, Кортес сбрасывает с разгорячённых ног высокие ботинки и дарит их Плисецкой прямо на сцене. Майя Михайловна не растерялась – и, взмахивая ботинками, как знаменем, продолжала танцевать. Зал просто-таки стонет от восторга.

Концерт можно было не продолжать. Юбилей состоялся.

Наутро звоню героине вечера:

– Майя Михайловна, признайтесь, вы договорились с Кортесом?

Она обиделась:

– Грош цена, если бы я это срепетировала. Чистейшей воды импровизация. Потом, за кулисами, он расписался на подмётках ботинок. У испанских танцоров это считается наивысшим подарком –