Гоголь - Иона Ризнич
Проникнув в прихожую генеральского дома, он обшаривает собачью подстилку и действительно находит пачку связанных писем. Читая их, он убеждается, что генеральская дочка видит в нем полнейшее ничтожество. Он окончательно сходит с ума, воображает себя испанским королем и оказывается в сумасшедшем доме, где надзиратели нещадно колотят его палками.
По мере того, как сгущается безумие главного героя, меняются и даты в его дневнике: сначала это обычные месяцы и цифры, потом появляется странное «Мартобря 86 числа», затем «Никоторого числа», а заканчивается все полной бессмыслицей: «Чи 34 сло Мц гдао».
Завершается повесть горестным монологом главного героя, который вдруг обрывается безумной и нелепой фразой: «Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня!..Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную головушку! посмотри, как мучат они его! прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят! Матушка! пожалей о своем больном дитятке!.. А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?»
Тема безумия присутствует во всех трех произведениях. У Чарткова – это душевная болезнь, вызванная завистью. У Пискарева – увлечение наркотиками. А в последней повести – самое настоящее безумие в медицинском смысле. Многие психиатры, исследовавшие повесть Гоголя, отмечали, что сумасшествие Поприщина описано очень точно, правдоподобно и детально. Оно относится к бреду величия, который бывает при параноидной форме шизофрении, и это наводит на весьма мрачные размышления: по всей видимости, Гоголь уже тогда сам испытывал нечто подобное, однако до поры до времени недюжинный ум помогал ему сдерживать болезнь и превращать ее в топливо для литературных произведений. Подкрепляет эти догадки и то, что в одном из писем Гоголь признается Погодину, что издает эти повести, «чтобы вместе с тем выбросить из… конторки», то есть из головы «все старое и, встряхнувшись, начать новую жизнь».
«Арабески» не имели коммерческого успеха, да и сам Гоголь ценил их не слишком высоко, называя «всякой всячиной», в которой «много детского». Однако критика в целом оказалась доброжелательной к сборнику, а знаменитый Виссарион Григорьевич Белинский так и вообще пришел в восторг. «Записки сумасшедшего» он назвал «уродливым гротеском», карикатурой, в которой бездна поэзии: «вы ещее смеетесь над простаком, но уже ваш смех раствореен горечью; это смех над сумасшедшим, которого бред и смешит, и возбуждает сострадание».
Мания величия
Надо сказать, что у литературного успеха была и оборотная сторона. Одной из неприятных черт характера Гоголя было его крайнее самомнение, сочетавшееся с презрительным отношением к людям вообще. Еще в 1827 году он писал своему другу Высоцкому: «Ты знаешь всех наших существователей, всех населивших Нежин. Они задавили корою своей земности, ничтожного самодовольствия, высокое назначение человека, и между этими существователями я должен пресмыкаться… Из них не исключаются и дорогие наставники наши».
Успех «Вечеров» еще более усилил это самомнение. Даже по отношению к лучшим друзьям Гоголь стал держать себя так высокомерно, что никто не решался начинать разговор с ним. Друзья жаловались, что Гоголь стал принимать ближайших к нему людей чересчур по-царски, так что свидания их стали похожи на аудиенцию царственных особ.
Понимал ли это сам Гоголь? Без сомнения, понимал. Он писал: «Я не любил никогда моих дурных качеств. По мере того, как они стали открываться, усиливалось во мне желание избавляться от них; необыкновенным душевным событием я был наведен на то, чтобы передавать их моим героям…я стал наделять своих героев, сверх их собственных гадостей, моею собственною дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом звании и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобою, насмешкою и всем, чем ни попало. Если бы кто видел те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся».
Признание это заставляет предположить, что и завистник Чартков, и наркоман Пискарев, и «король испанский» Поприщин – все это сам Гоголь, вернее, то, каким он мог бы стать, если бы поддался своим порокам, своим слабостям, своей болезни.
«Миргород»
Все исследователи творчества Гоголя отмечают, что периоды апатии у него чередовались периодами активной деятельности. В 1834 году Гоголь писал много и напряженно: из-под пера писателя вышел новый цикл повестей, озаглавленный им «Миргород» – так называется вполне реальный уездный город в Полтавской губернии. В сборник вошли повести, написанные в том же стиле, что и прежде – «Вечера», да и сам Гоголь называл «Миргород» их продолжением. Это «Старосветские помещики» и «Тарас Бульба» (первая редакция), «Вий» и написанная ранее «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».
Кто-то из критиков заметил, что о любви написано до обидного мало, зато очень много написано о страсти, о влюбленности. «Старосветские помещики» как раз и являются одним из редких произведений о верной, зрелой супружеской любви самых обычных людей. Его герои – небогатые помещики Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна – вели жизнь «ясную, спокойную», а «легкие морщины на их лицах были расположены с такою приятностию, что художник верно бы украл их».
Все изменилось со смертью Пульхерии Ивановны, принявшей за предвестие своей скорой кончины появление и вторичное бегство своей некогда домашней, а теперь одичалой серенькой кошечки. Этот случай был взят из действительности: подобное происшествие было с бабкой Щепкина, рассказами которого Гоголь пользовался не раз – знаменитый актер был отличным рассказчиком, и его истории вдохновили многих писателей. Щепкин прочитал повесть и при встрече с автором сказал ему шутя:
– А кошка-то моя!
– Зато коты мои! – немедленно отреагировал Гоголь: в его повести кошка убегала в лес к диким котам. «Эти коты долго обнюхивались сквозь дыру под амбаром с кроткою кошечкою Пульхерии
