Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

репетиции хохот стоял: она как начнёт рассказывать истории из балетной жизни, насытит нас ими, а потом говорит: «Ну, пойдём работать!» А уж четверть репетиции пролетело. Но нам оставшегося времени хватало с лихвой: настрой был отличный. И никто не зажимался, не думал: вот, я что-то не так сделаю, а она что-то не так скажет. Это одна из её гениальностей – умение работать с людьми. И ведь она не шикала, не кричала, нет, просто подсказывала: «Руку ниже дай, вот так поддержи». Я вообще-то характерный танцовщик, и для меня в «Кармен-сюите» сложнее всего были дуэты с ней. Здесь балерина – прежде всего! Волнительный момент в том, чтобы она не качнулась, не упала. Но Майя была очень удобной партнёршей. Даже если её заваливаешь, она говорила: «Вали, вали дальше», – и начинала хохотать.

– А вы как чувствовали себя рядом, глаза в глаза, коленки не дрожали?

– Я полностью растворялся, всегда. По-другому просто не мог, потому что ответственность большая. Взаимная симпатия у нас всегда была. Очень правдиво относились друг к другу. Про ошибки мои всегда говорила мягко, сглаженно. Зная, что я пойму, что я могу ошибаться в чём-то, только не понимая. Понял – сделал. Она же большой профессионал была в хореографии, очень хорошо знала, как надо что делать. И того же требовала от всех остальных. Всегда удивлялась, как у других людей может не получиться. Ну вот почему у тебя не получается? Ну, встань, встань, сделай. Вот получилось же, так и делай. Она никогда никакой дистанции ни с кем не держала. К ней подходили, с ней говорили, и она очень хорошо всегда общалась со всеми. Я с ней 25 лет рядом был, сам видел. Она не зазнавалась, очень просто относилась, с большим пониманием. Оттого что у неё были очень хорошие мозги. Она прекрасно понимала, что говорит, что делает и что в будущем сделает. Не пила, никогда не курила. Чтобы всегда голова светлая была.

– Но характер-то был непростой?

– А вот это другое дело. Не надо лезть на её иглы. Если влезли, – ох, она уколет, и здорово. Мгновенная реакция на всё.

– То есть вы не боялись, что вот споткнётесь, что-то не так сделаете и она вас выгонит?

– С ней нужно было сговориться, с тем чтобы чувствовать себя в её присутствии спокойно.

– А правда, что у неё был особый класс, который вёл родной дядя?

– Вы знаете, он принимал всех, но как-то так сложилось, что это было нужно именно звёздам. Дело в том, что другие педагоги, они давали более, может быть, сложные классы, но Асаф Мессерер давал класс, который разогревал и готовил к спектаклю. Он выработал свою систему. И именно эта система, она была всем близка, всем звёздам. По ней до сих пор учат балету. Майя разогревалась у Асафа, она могла работать только с ним. Она всегда с ним была одинаково хороша, всегда. Асяка, говорила, Асяка, давай сделаем это, давай сделаем то. Было время, когда он ей давал ещё второй класс перед спектаклем. У неё была богатая интуиция хореографическая. Она могла из пятки пойти определённым образом, развернуться и что-то убрать из балета, прибавить своё. Это было, но это было всегда успешно. И удивляла всех. Она могла вообще всё что угодно вытворить, талантливо неуёмной была в этом смысле.

– Всегда?

– Мне кажется, да. Она жила так. Ещё в училище поспорила с какой-то девчонкой, что «на пальцах» пройдёт до дома. И на глазах у окружающих людей, которые в ЦУМ шли, и нужно было их обходить, она прошла «на пальцах» из училища к своему дому. Бланка дель Рей, лучшая танцовщица фламенко Испании, приезжала в Россию. Майя с ней познакомилась. Когда мы приехали в Мадрид на гастроли, Бланка пригласила в свою бодегу. Типа пивная такая, кабачок. И вот там эта танцовщица зажигала. Майя не выдержала: выйди, потанцуй с ней. Я вышел, конечно, экспромт такой был. А потом Бланка вытащила на сцену и Майю! Плисецкая очень любила всю эту испанщину.

– Но в то же время она глубоко понимала Чехова, Толстого, как мало кто.

– Да, и «Чайка», и «Дама с собачкой», и «Анна Каренина» как раз об этом говорят. Там настоящий симбиоз музыки, театрального искусства, хореографии: она впитала в себя всё это, поэтому её роли были очень выразительны.

– На репетиции она любила трепаться, могла и матерное словцо ввернуть, могла похулиганить – такой «человек с улицы». А откуда бралась эта удивительная магия, такой стиль?

– Надо быть Плисецкой, тогда будет и стиль.

– Но ведь она была неправильной балериной, у неё не было особого подъёма. Говорят, порой просила кого-то из коллег: покажи ножки, я хоть полюбуюсь подъёмом.

– Понимаете, никто не смотрел, высокий там подъём или нет. Она настолько была красива, интересна, настолько выразительна! Настолько было интересно смотреть на её движения, на её взгляд, глаза громадные, которые всё время играли, участвовали. Потом, она же трагическая актриса великолепная, мало кто себе может такое позволить. Галина Уланова никогда не была трагической артисткой, хотя танцевала «Жизель» великолепно. Но это не трагедия, немножко по-другому всё это называлось. Плисецкая бывала недовольна собой, могла считать, что вот это неудачно получилось. Но у зрителей всегда взрыв был, когда она появлялась. Она могла добиться всего чего угодно. Мы «Болеро» вообще учили в Австралии, на гастролях. Приезжал от Бежара парень: ему не дали визу в Россию, и он учил нас там. Майя – абсолютно бесстрашный человек. Умела добиваться своего. Характер у неё настоящий бойцовский – закалился в постоянной борьбе.

Борис Акимов, премьер Большого театра. «Конёк-Горбунок». «Лебединое озеро»

Борис пришёл в Большой театр в 1965 году. Сначала в кордебалет, потом танцевал сольные партии. Высокий кудрявый блондин – и хочешь, а не можешь не заметить. Занимался в классе Асафа Мессерера. Однажды подходит Майя и говорит: «Я бы хотела, чтобы ты станцевал Ивана в “Коньке-Горбунке”».

«Я прямо ахнул: думаю, как это – танцевать с самой Плисецкой? Мысль эта меня терзала. Но она барьер сглаживала легко, на репетициях была хорошая атмосфера. Майя всегда в центре, во главе процесса. Она человек эмоциональный, азартный, репетиции – её жизнь. Она могла сутками сидеть в балетном зале, вся отдавалась этому. Потрясающе умела снимать напряжение – физическое, психологическое. В паузах, когда нужно отдохнуть, Майя всегда что-то рассказывала, с ней было интересно, я бы даже сказал – очень весело. Шуткой, посторонним разговором переключала – а это как воды попить в жаркий день: сразу прилив сил. “Конёк” – спектакль непростой, в нём много актёрства, смены настроений в адажио. Партнёром я был неопытным, но с Майей всегда было легко – она так мастерски показывала эти обводочки, поддержки, и всё хорошо, спокойно шло.

Виктор Барыкин, премьер Большого театра. «Кармен». «Анна Каренина»

Мы стояли рядом, когда открывали памятник Майе Михайловне в сквере на Большой Дмитровке.

– Похожа? – спросил его в лоб. Он ещё раз бросил взгляд на устремлённую вверх, в небеса, парящую фигуру Плисецкой-Кармен.

– Похожа, но вот руки, кажется мне, не те, – признался Виктор.

Сразу стало понятно, что он помнит эти руки наяву. И тяжело принять застывшее в бронзе движение.

И, конечно, глядя на памятник, он вспоминал её живую. Её улыбку. Её лицо. Он – счастливый человек.

– А помните, какого цвета глаза у Майи?

– Зелёно-серые, очень яркие и выразительные. Я стал танцевать Хосе после того, как Саша Годунов остался в Америке. Это одна из самых любимых ролей, потому что я обожаю этот спектакль. На репетиции она была очень дотошна: каждый взгляд, каждый