Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши - Валерий Евгеньевич Шамбаров

Да, реформа значительно удорожала администрацию — чиновничий, судебный, правоохранительный аппарат резко увеличивались. Но система управления становилась куда более эффективной, единообразно регламентировалась по всей стране. И в целом это дало прекрасные результаты в наведении и поддержании порядка, развитии хозяйства, торговли, предпринимательства.

Между прочим, жизнь простонародья в России, даже и крепостных, в те времена была совсем не такой беспросветной, как ее нередко представляют. Спекуляции с примером маньячки Салтычихи серьезной критики не выдерживают. Американский историк (и русофоб) Р. Пайпс очень точно отмечал: «Салтычиха говорит нам о царской России примерно столько же, сколько Джек-потрошитель о викторианском Лондоне» [81]. А материальное положение крестьян в нашей стране оказывалось не в пример лучше, чем в Европе. Это зафиксировали многие иностранцы, даже противопоставляли «сытое рабство голодной свободе».

Так, французский посол Сегюр писал: «Русское простонародье, погруженное в рабство, незнакомо с нравственным благосостоянием, но оно пользуется некоторой степени внешнего довольства, имея всегда обеспеченное жилье, пищу и топливо; оно удовлетворяет своим необходимым потребностям и не испытывает страданий нищеты, этой страшной язвы просвещенных народов» [2, с. 400]. А вот Фонвизин, побывавший в 1777–1778 гг. во Франции, был потрясен страшной нищетой сельского населения. С удивлением писал оттуда Панину, что «русские крестьяне при хороших хозяевах живут лучше, чем где бы то ни было в мире, у них есть чем растопить печь, накормить и согреть семью… Ни в чем на свете я так не ошибался, как в мыслях моих о Франции» [82].

Одно крестьянское хозяйство нередко содержало до 10–12 лошадей, 15–20 коров, полсотни кур и уток. Как мы видели, у крепостных находились и деньги для предпринимательства. Возмущения и бунты вызывались не голодом и безысходностью, а той или иной несправедливостью, чрезмерными притеснениями хозяев и управляющих. Но теперь в каждом уезде создавались судебные органы. Работали они совсем не безупречно, однако появилась возможность решать проблемы мирно. А лучшими защитниками крепостных от произвола стали… помещики. Повторения «пугачевщины» они никак не желали. Умеряли размеры оброка, барщины, аппетиты своих управляющих. Если же кто-то из них вопреки здравому смыслу вел себя жестоко, тревогу поднимали соседи. Они же знали, что бунт может перехлестнуть к ним. Сыпали жалобы, капитан-исправник теперь у них был «свой», выборный. Известны неоднократные случаи, когда распоясавшийся барин попадал под суд, отправлялся в монастырь на покаяние, в ссылку, а то и на каторгу [2, с. 339–341].

Реформы Екатерины планомерно внедрялись, начиная с Тверской губернии. Они заработали, вполне оправдав ожидания государыни, способствуя оздоровлению государства. И реформы-то оказались очень жизнеспособными, действовали почти век, до преобразований Александра II. Но в отношениях императрицы с первым ее соратником, Потемкиным, в конце 1775 г. наступил вдруг резкий и неожиданный перелом. Причем совершенно необычный: смена фаворита сопровождалась не его падением, а возвышением!

Дело тут было совсем не в «сластолюбии» Екатерины, не в погоне за новизной. Но неординарной и кипучей натуре Потемкина оказалось «тесно» рядом с ней. Государыня осознала его колоссальные таланты, редкую трудоспособность. Она сама вставала рано, принимаясь за работу. Но ее супруг оказывался уже на ногах или вообще не ложился. Он блестяще справлялся со сложными задачами — хотя стремился все делать сам. Даже согласия императрицы не спрашивал (или забывал за новыми делами). Это приводило к упрекам, конфликтам. Екатерина грустно писала ему: «Мы ссоримся о власти, а не о любви».

Но положение Потемкина было непонятным и для вельмож, светского общества. «Посты» фаворитов и фавориток были практически официальными почти при всех европейских дворах. Обеспечивать телесную и душевную релаксацию монарха, его отдых с близким человеком считалось важной государственной задачей. Всюду фавориты с фаворитками влияли и на политику, назначения. Но влияли через властителя, направляя его мнение. Потемкин не направлял, он проводил собственные решения. Это вызывало возмущение: по какому праву он получил такие полномочия?

Против него ополчились все партии — и панинская, и орловская, и румянцевская, — фельдмаршалу никак не могло нравиться, что его ставленник превращался в самостоятельную величину, затмевая его самого. Высокопоставленные аристократы при удобном случае пытались напомнить Потемкину «его место». На совещаниях его предложения встречали в штыки — только из-за авторства. Против него плелись интриги, выливались самые чудовищные сплетни. А он был горячим, вскипал. Екатерина, как могла, сглаживала конфликты — и это тоже приводило к бурным сценам.

Выносить такую обстановку до бесконечности было трудно. Императрица видела, как «копают» под Потемкина все, кому не лень. Григория Александровича она по-прежнему любила, высоко ценила. Но увидела и «тесноту» для него придворных рамок. Она сделала нелегкий выбор. Пожертвовать собственной женской любовью ради государственной пользы — и ради пользы для самого тайного мужа. Объяснение стало крайне болезненным. Потемкин бросил все, ускакал в Новгородскую губернию, якобы инспектировать крепости. Писал царице, что «жив не будет, кто его место займет». Екатерина смягчала. Дескать, что же это за любовь, если под угрозами? «Тут бы одна амбиция, а не любовь действовала». Однако при этом и заверила: «Опасаться тебе причины никакой нету. Равного тебе нету».

Между прочим, во фривольном XVIII в. это было довольно распространенным явлением: муж и жена имели собственных фаворитов и фавориток, но при этом оставались в первую очередь мужем и женой. Примерно так получилось и у Екатерины с Потемкиным. В роли фаворита его заменил красавчик, кабинет-секретарь Завадовский. Именно его продвигала партия Румянцева вместо Потемкина. Но только сам Румянцев от этого ничегошеньки не выиграл. Он оставался генерал-губернатором Малороссии. А Григорий Александрович стал его соседом. Императрица назначила Потемкина генерал-губернатором Новороссии, Азовской и Астраханской губерний, главнокомандующим всеми иррегулярными войсками Юга. Причем в Новороссию вошли области, отвоеванные у турок, и земли ликвидированной Запорожской Сечи.

Екатерина нашла для Потемкина как раз то, в чем он нуждался. Грандиозную самостоятельную задачу. Осваивать огромные пространства юга России. Морганатический супруг царицы и власть получил почти царскую. Кому еще могла государыня доверить такие полномочия? Впрочем, и связей с ним не оборвала. По любому важному вопросу советовалась в первую очередь с Потемкиным — мчались курьеры с письмами к нему и обратно. А он и оттуда, с юга начал формировать при дворе новую, собственную партию, надежную опору Екатерины. И сам регулярно наезжал. И они даже на людях стали держаться как супружеская пара, на приемах и торжествах выходили под руку.

Глава 24

Суета вокруг наследника

Усилия Екатерины вывести наследника из-под ссоривших их влияний результатов не дали. Бывшего наставника рядом с ним не стало, но друзьями к Павлу успели пристроиться два племянника Паниных, князья Гагарин и Куракин. При женитьбе сына