Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
В хореографии спектакля, составляющей главный его элемент, есть роль, в которой мне почти невыносимо себе представить иную артистку, чем моего великого друга Майю Плисецкую. Дожив до 76-ти лет, я надеюсь на это счастье и знаю, что этим счастьем можете одарить меня только Вы. Не думаю, что лично Майя будет возражать. Спектакль будет поставлен в абсолютно исключительных условиях, на которые я не мог даже рассчитывать. Вы, наверное, знаете, кто такой Эме Маг: это крупный торговец картинами, в том числе и картинами Шагала, который подарил Франции музей, носящий его имя, в Сен-Поль-де-Ванс (насколько мне известно, Вы его посетили). Речь идёт о том, чтобы показать этот спектакль на предстоящем ещё не скоро открытии двух театров, которые он сейчас строит: один в Сен-Поль, другой – в Париже.
Но ещё до того “Безумец” будет показан на целом ряде фестивалей во Франции и за границей, в самых прославленных местах: в 1974 году в Италии на фестивале в Сполетто, затем в Авиньоне и, вполне возможно, к концу лета в Персеполисе.
Разумеется, я не мечтаю о том, чтобы похитить у Вас Майю на два года! Но если бы она могла приехать на первые фестивали… и, быть может, вернуться осенью 75-го года для выступлений в Париже, где разнёсся сейчас слух, что ставится этот спектакль. Г-н Р. Либерман, директор “Гранд-опера”, обратился к г-ну Магу с просьбой о включении спектакля в репертуар. Не хочу утомлять Вас слишком долгим письмом, поскольку мне известно, что Жорж Сориа должен увидеться с Вами в начале декабря в Москве.
Я думаю, что обо всех деталях, которые было бы слишком долго перечислять здесь, он сможет лучше, чем кто-либо другой, дать Вам необходимые сведения и ответить на могущие возникнуть у Вас вопросы.
Поверьте, дорогая Екатерина Алексеевна, что я колебался прежде, чем решил обратиться к Вам. Но разве есть кто-либо, к кому я могу питать большее доверие?
Я убеждён, что Вы, как никто, поймёте это желание старого человека, подходящего к концу своей жизни, очень давнего друга Вашей страны, её искусства, её литературы, и главное – друга Вашей страны как надежды для большинства людей во всём мире.
С глубоким уважением Арагон».
Судя по всему, непреклонная Фурцева отказала большому другу Советского Союза. Хотя французского поэта-коммуниста в Москве привечали. Он был «красным с ног до головы», как его характеризовали сами французы. С Луи Арагоном и его женой Эльзой Триоле Майю Плисецкую познакомила Лиля Брик, родная сестра Эльзы. И с той поры жизнь Плисецкой трудно было представить без этой французской пары, без Парижа.
Майя Михайловна любила рассказывать забавную историю про своё рождение. Акушерка утешала маму балерины, которая расстроилась, что девочка родилась раньше срока: «Твоя девочка ещё в Париж съездит. Помяни моё слово».
Странные мы всё-таки люди. Париж стал для нас некой чрезвычайно важной меткой удавшейся жизни. Помните, у Владимира Высоцкого: «Куда мне до неё, она была в Париже». Или вот поговорка – увидеть Париж и умереть… Марк Шагал при первой встрече скажет ей так: «Имя делает Париж или… не делает».
«Делать имя» Плисецкая прилетела осенью 1961 года. «Гранд-опера» пригласила Майю с партнёром станцевать аж три спектакля «Лебединое озеро», причём в редакции Владимира Бурмейстера. Он ставил этот вариант балета в Московском театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. И Плисецкая его танцевала. Но вот беда, Николай Фадеечев, которого Плисецкая выбрала себе в партнёры, оказалось, не знал этой редакции. А учить некогда.
Что делает Майя? Не отказываться же от Парижа?! Но и своим Колей она дорожила. Плисецкая умела быть преданным человеком. В итоге, не ставя в известность балетмейстера, который вряд ли одобрил бы этот «взбрык» балерины, бурмейстерское па-де-де третьего акта заменили на привычный Фадеечеву вариант Большого театра. В «Гранд-опера» немного посопротивлялись, но опять-таки – не отменять же выступление Плисецкой, ведь билеты уже со свистом проданы. И пошли на подобное «вольнодумство». Им даже это безумно понравится.
На первый спектакль, как уверяла Майю Эльза, явился весь Париж.
Все главные французские газеты как будто соревновались, кто круче, кто талантливее опишет этот фурор, охвативший балетный Париж.
«Фигаро», 28 сентября 1961 года:
«Белый лебедь или Чёрный лебедь – Майя Плисецкая покорила Париж, когда она вышла на сцену оперы…
Всё изменилось в одно мгновение, когда звезда московского Большого начала имитировать движение крыльев птицы волнообразным движением рук, которые она производила как никто другой из людей. Больше не знаешь, руки это или крылья, и её кисти продлевают волновой изгиб. Их размах представляется огромным. В антракте повсюду одно и то же удивление: “Видели её руки?”
Громовой триумф потряс зал, переполненный до люстр и где не было недостатка в знатоках: Жак Шазо, Жозетт Амиель, Нина Вырубова, Тесса Бомон, Рудольф Нуреев, Аттилио Лабис, не считая всех страстных балетоманов.
Фадеечев делил успех. Нуреев, добрый товарищ, говорил: “Николай должен быть особенно оценён, так как сегодня вечером он достаточно болен”. По окончании было 12 вызовов, цветы и возгласы. Мы хорошо приняли наших гостей из Москвы. Холодная война была далеко.
Жан Файер».
«Монд», 29 сентября 1961 года:
«Событие по своей значимости сравнимо с первыми выступлениями у нас Карсавиной и Спесивцевой. Плисецкая заставила нас вспомнить этих великих русских танцовщиц. Это был всеобъемлющий успех, и вызовы длились без конца…
Что касается причудливых, будто крыльями выписываемых в пространстве неуловимых движений, достаточно увидеть, как Царица лебедей удаляется в конце акта и все следят за этим, затаив дыхание. Смелость её, так сочетающаяся с умной игрой, её разящий взгляд, дьявольская красота её лица, подчёркиваемая двумя эгретками…»
Это был успех, который не мог даже присниться, – безоговорочный, на «ура». Майя, конечно, переживала, но не до дрожи в коленках. У неё в принципе мандража перед спектаклями не бывало, она не раз об этом говорила. А в «Гранд-опера» она обрела ещё бо́льшую уверенность, став невольным свидетелем репетиции французских балерин.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Я, конечно, волновалась, но – в меру. За день до “Лебединого” волею случая довелось посмотреть, как репетировала мою же партию французская балерина Жозетт Амиель. То ли она репетировала вполноги, то ли это партия не очень подходила, но внезапно совершенно успокоилась и даже подумала: ну – покажу я вам… Самодовольство обычно кончается конфузом. Я и сама не раз становилась жертвой переоценки сил своих, собственного благодушия. Но этот парижский “заскок” оказал мне, к счастью, добрую услугу. Волнение не отняло у меня не миллиграмма сил, ни капли настроения…»
«Франс-суар», 29 сентября 1961 года:
«О ней говорили и её ждали давно. Париж не был разочарован: 15 вызовов в конце последнего акта… Её искусству, как и её образу, свойственна необычайная простота. Плисецкая – это мастер техники, она вне конкуренции, это виртуоз. Её пуанты летают, её движения поражают, подмостки под ней горят, временами она буквально заставляет прерывать дыхание. С техникой сочетается пламенный темперамент.
Майя целиком живёт своей ролью. Но лучше всего выражают её искусство её руки. Они вносят танцевальность и поэтичность, нежность молитвы и сладость признания… И в свои приветствия публике она привносит
