Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Чтобы было совсем как у Айседоры, Майя стала, выходя на авансцену, бросать публике букеты цветов: ведь цветы – душа Дункан. Но и этого для образа легендарной танцовщицы оказалось мало. Бежар отобрал цитаты из реальных высказываний Айседоры. Эти реплики летели в зал, возбуждая реакцию зрителей. Порой очень неожиданную. Однажды в Париже Плисецкая прокричала любимый слоган Айседоры: «Искусство должно принадлежать народу!» В зале тут же засвистели, закричали: «Кончай вести пропаганду!» Её приняли за большевичку, думали, что это призыв её, советской балерины.
Настоящей Айседоре, кстати, сильнее доставалось. В Америке, когда она танцевала «Интернационал», её просто забрасывали тухлыми яйцами. Билеты не раскупались. Вдобавок Дункан привезла с собой Есенина, который разгуливал по улицам пьяный, в цилиндре. А она выходила к рампе и кричала: «Я красная!»
Когда в Большом стали обсуждать программу творческого вечера Плисецкой, – 35 лет назад она впервые вышла на сцену театра, – Майя точно знала, что должно быть в программе. Второй акт «Лебединого» – нельзя не отдать дань классике. А ещё, конечно, что-то новое, яркое – «Болеро» и «Айседора». Её любимая публика должна это увидеть, она это заслужила.
И вот тут началась схватка. За «Болеро». Директор Большого Иванов откажет:
– У театра нет такого стола, где можно станцевать этот балет.
– Я оплачу из собственного кармана его постройку – заявит она решительно.
– Москвичам это чуждо.
– Но это мой вечер, в мою честь!
– Вы же любите «Кармен», станцуйте её.
– Но я хочу что-то новое.
– На сцене Большого не может идти «Болеро»!
Оказалось, что Георгий Иванов считает балет порнографическим. И пока он директор Большого, он не даст осквернить храм искусства! Помните, как о том же кричала Фурцева?! Великие традиции чиновничьей цензуры не умирают никогда.
Плисецкая искренне недоумевала: «Но он же не был в Австралии, балет не видел!» Выяснилось, что кто-то из ездивших с Плисецкой на гастроли в Австралию, где она по просьбе тамошнего импресарио несколько раз с огромным успехом танцевала «Болеро», причём без разрешения Москвы, сделал фото и поспешил написать донос.
Она по привычке ломилась во многие двери. Но всюду – от ворот поворот. Иванов успел оповестить всех, даже ЦК. И тогда она замахнулась выше. Надо добраться до самого генсека Леонида Брежнева, что казалось совершенно нереальным. Но Майя Михайловна об этом задумывалась.
Начались «выходы» на помощников. Тут равных Плисецкой не было, поскольку среди её поклонников – немало номенклатуры. И этот мир тоже – не без добрых людей. В том числе тех, кому не надо объяснять, что такое «Болеро» и кто такой Бежар.
И вот – победа. Ближайший помощник Брежнева Андрей Александров получил от того «добро» на «Болеро» в Большом. Вряд ли кремлёвский небожитель точно понимал, о чем идёт речь: ну балет и балет. Но не помочь красивой женщине – а он любил таких – не мог.
На глазах у всего театра Плисецкая яростно выиграла очередной поединок. Но и чиновничью рать надо знать. Да не только чиновничью – творческую тоже. Они отомстят. «Болеро» больше никогда не покажут на сцене Большого театра. А сделанную телезапись просто смоют. Чтобы и следа не осталось от искромётной победы Плисецкой. Бежара и близко не подпустят к Большому.
И, похоже, дело в этот раз было даже не в самой Плисецкой. Григорович не терпел рядом с собой никого. Он явно боялся сравнения. Новых прорывов на сцене у него в ту пору не было. А между тем они с Бежаром были в чём-то очень близки. В творческой неистовости, в оценке мужского танца – сильного, волевого, экспансивного, даже мятежного. Сравнить хотя бы необузданные пляски опричников в «Иване Грозном» и алчный кордебалет в «Болеро», чей темпоритм вместе с развитием музыкального рисунка нарастал неукротимой волной. Ведь именно Григорович в советском балете вывел мужской танец на авансцену. Даже возвеличил его: танцовщик не «подставка» для балерины, он равный по значению герой. Что ж, Григорович и Бежар: одноимённо заряженные частицы отталкиваются? Кто знает, может быть, неистовый «Григ», который не боялся ничего, тут просто ревновал к таланту?
Что делают в таких случаях? Включают систему. Вроде бы не возражают, но и не продвигают. Так случилось и с Плисецкой, когда она получила приглашение Мориса Бежара сделать балет «Леда» с главным солистом, красавцем его труппы Хорхе Донном. Госконцерт не возражал против поездки Плисецкой, но попросил характеристику от театра. Казалось, плёвое дело, формальность. Она выезжала за границу десятки раз. Проверенная донельзя! Вот тут-то на ней и отыгрались по полной. Ведь под характеристикой должны стоять подписи руководства дирекции, месткома и даже парткома, хотя балерина не была членом партии. Я, кстати, как-то её об этом спросил. Неужели не заставляли?
– Вот удалось. Иногда намекали. Но я делала вид, что полная дура. Не понимаю, о чём речь. Я знала – костьми лягу, но никаких партий. Все ведали, что я не очень подчиняюсь. Таких либо уничтожали, либо махали рукой. Я была нужна, когда кто-то из лидеров стран приезжал. А так бы они не церемонились.
Только три балерины в Большом не являлись членами КПСС – Семёнова, Уланова и Плисецкая. Три самые-самые. Боюсь, это говорит о партии больше, чем о балете.
И вот секретарь театрального парткома виолончелист Щенков не подписывает характеристику. Казалось бы, абсурд: партбилета у Плисецкой нет. Однако в театре считали: она должна следовать курсу партии. А это определял двадцать пятый виолончелист, наделённый большими представительскими функциями.
От полной безысходности балерина бросается в… КГБ. В самое логово недоброжелателей. Она знала, что делала. Как говорила Майя Михайловна, люди не делятся на классы, расы, государственные системы. Люди делятся на плохих и хороших. На очень хороших и очень плохих. Евгений Питовранов был хорошим. Именно он, будучи заместителем тогдашнего главы КГБ Александра Шелепина, помог добиться разрешения на выезд на гастроли в Америку. Теперь Питовранов в комитете уже не работал, но по старой памяти посодействовал. Дал номер телефона зампредседателя КГБ Филиппа Бобкова, знаменитого куратора советской интеллигенции 1960-х, которая воспринимала его как исчадие ада.
Когда изгнанный из СССР писатель Владимир Войнович прочитает о Бобкове в мемуарах Плисецкой, он возмутится: да, помочь вам ему не стоило никакого труда, но в целом он делал зловещие дела. «Но мне-то он помогал! – не отступала балерина. – Я пишу правду». «Но вы не можете писать лишь свою собственную правду. Была ещё и правда страны», – резко заявил бывший опальный писатель. И Майя Михайловна не стала продолжать дискуссию. Войнович в общем-то был прав. Советская система тем и отличалась, что наверху были разные люди – и кому-то удавалось достучаться до них, а кому-то нет. Неисправимые подлецы могли сделать доброе дело. Но и приличные люди не всегда могли преодолеть малодушие и поступали совершенно неприглядно. Всякое было: на то она и жизнь.
Бобков действительно помог. Плисецкая полетела-таки в Брюссель. Без всякой характеристики. Госконцерт вручил ей паспорт и авиабилеты за час до вылета самолёта. Встречавшие кого-то в аэропорту бельгийской столицы сотрудники советского посольства были несказанно удивлены: её не ждали. И даже не соизволили подвезти до театра Бежара: инструкций-то не имели. А вдруг за это спросят? Она взяла такси и доехала, адрес помнила. Бежар встретил, как будто они и не расставались, попросил переодеться и идти репетировать…
Это было что-то немыслимое – задуманная им «Леда». Бежар взял за основу сразу две древние легенды, очень, казалось бы, далёкие. Греческую – о Леде и лебеде-Зевсе. И японскую – о рыбаке, влюбившемся в вещую птицу. Эротикой было пропитано каждое движение – откровенной не по-балетному.
