Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Образ Плисецкой разошёлся по всей многомиллионной стране. И через неделю её завалили письмами, хотя никто не знал адреса в Щепкинском переулке. Но слава уже неслась впереди её. Писали просто – Москва, Большой театр, Плисецкой. И письма доходили. «Похоже, я стала знаменитой», – скажет она сама себе.
В этих письмах будет всё. И восхищение её искусством, и признание в любви, и просьбы достать билеты в Большой театр, прислать фото с автографом, а то и подарить пуанты. Оценить, есть ли талант балерины у дочек или внучек, посоветовать, как справиться с тяготами жизни. Писать будут простые люди из глубинки и знаменитости, солдаты и президенты, женщины и мужчины, взрослые и школьники, знатоки балета и люди, совсем далёкие от искусства.
И это будет продолжаться всю жизнь, пока она не повесит свои пуанты на гвоздь. Навсегда.
Многим она отвечала: отправляла открытки, фото с автографом, что-то писала. С кем-то даже встречалась. Помогала с билетами. В общем, несла крест своей славы. Была с народом.
Но, конечно же, её больше всего интересовали оценки того, что она делает на сцене. «Я выходила на сцену не ради себя, а ради людей. Только ради любимой публики», – говорила она не раз.
И если зал был полупустым, то её магия не рождалась. Такое случалось. Однажды в Большом снимали для телевидения «Чайку». Лучший режиссёр, телеоператоры прекрасные. А у Майи какой-то ступор…
И публика ей отвечала неудержимой взаимностью. Причём многие называли её по имени, как свою. И она не обижалась, ей даже нравилось. И я догадываюсь, почему она хранила эти незатейливые народные послания: они проникнуты удивительной добротой, искренностью, которой ей так не хватало в балетном мире. Судите сами.
«Милая Майя Михайловна!
Это письмо пишу Вам ночью 2 января 1982 г. после Ваших “Гибели розы” и “Кармен” в Большом. До утра отложить не мог, так как боялся, а вдруг не доживу до утра и не успею сказать Вам то, что я пережил, что чувствую, что понял. И это самое удивительное, с чем я встретился за свою жизнь.
Назвать это чудо ещё не могу, но в душе моей это осталось на всю жизнь. Я видел, как рядом плакали. Текли слёзы и у меня. Быть иначе и не могло. Плакали от радости, что Вы есть на Земле и Вы создали, довели до чуда выразительный язык древности – язык танца. И раскрываете, как Шекспир раскрывает всю трагедию “Гибели розы” от любви, от поцелуя, гибели Кармен от пламенной страсти.
И всё это не только видишь, но физически входит в тебя, эти судьбы, эта трагедия. Удивительно, почти невероятно чувствовать в самом сердце, как вянут, роняя слёзы, лепестки розы Люции… сражённой поцелуем, любовью в Вашем танце. <…>
С любовью к Вам Евгений Егошкин.
2 января 81-го года. Москва, улица 1812 года».
«Первый раз я увидела Вас в Москве в Большом театре на фестивале молодёжи и студентов в 1957 году в “Лауренсии”. Это было что-то волшебное, особенно – полёты. Купили с подружкой дешёвые билеты с рук, да ещё в ложу. Боялись даже открыть конфеты, чтобы не шелестеть обёрткой, так голодные и просидели…
Любовь Шульман».
«22 октября 1951 г.
<…> Дирижёр не дал Вам почему-то выйти на аплодисменты после окончания. Видимо, думал этим ускорить темп спектакля, это было досадно и всё равно не достигло цели. Ваше появление в чёрном костюме, который вам очень идёт, проход по сцене. Темпераментный, красивый и увлекательный танец с достойным Вас партнёром – всё это создало впечатление чего-то прекрасного, блистательного…
Некоторые называют балетных артистов танцовщиками. Но разве можно называть танцовщицами Галину Сергеевну и Вас в “Фонтане”? Там обе вы прекрасные артистки, через танец раскрывающие образы. В III акте меня тронуло, что Вы отходите немного в тень, чтобы не отвлечь внимание зрителя от важных моментов игры партнёрши. Это очень хорошая, благородная черта – жизнерадостное великодушие равного к равному, чувство дружбы советского человека.
[Без подписи]»
«13 декабря 52-го года.
Майечка, дорогая!
<…> Ты не думай, что Куйбышев (ныне Самара. – Н. Е.) глубокая провинция. Здесь умеют ценить, ты будешь иметь такой успех, какого не имела ни Уланова, ни Дудинская, ни Семёнова (они были в прошлом сезоне). Балет наш весь тобой бредит и говорит, как о чём-то недосягаемом и невозможном (в смысле приезда на гастроли).
Всегда любящая тебя Нина. Куйбышев».
«Неповторимой принцессе русского балета от уездного принца театра имени Маяковского с огромной благодарностью за доставленное наслаждение.
М. Казаков…»
«2 января 53-го года.
1 января я была на “Бахчисарайском фонтане”. Я видела, как танцует Уланова, Дудинская, но была совершенно поражена Вашим талантом, Вашим исполнением, даже такой невыигрышной роли. Мне очень хотелось поговорить с Вами, многое сказать Вам. Ведь я сама могла бы быть балериной, училась в Сталинграде, шесть лет в хореографическом училище…
Я в Москве проездом, еду работать в далёкий Новосибирск, и, может быть, никогда не придётся быть больше в Москве. Но я счастлива, что осуществилась моя самая сокровенная мечта – побывать в Большом театре и посмотреть балет с Вашим участием. Конечно, больше всего я хотела бы посмотреть “Лебединое озеро” с Вашим участием или “Спящую”, но увы…»
«Занавес закрыт. Словно прервали первое свидание. Но Вы выходите ещё раз, потом ещё и ещё. Больше не стоит ждать…
Пусть Вам не покажутся эти строки банальными. В Ваших танцах заложены все Ваши чувства, Ваша одарённость, Ваша мягкость и нежность, богатство Вашего существа. Вы заставляете играть все цветы жизни. Сегодня впервые смотрел на Вас и Ваши танцы. Я познал что-то новое прекрасное, Вы обогатили мою жизнь, приоткрыли занавес над прекрасным. Вы сами открылись, словно прекрасный цветок, хотели Вы того или нет. Я узнал Вас, изумительную женщину и талантливую до безумия притягивающую балерину. Поэтому я и пишу – родная, ну а если любимая, вряд ли кто в состоянии объяснит это. Пишу, что чувствую, всем написанным я хочу выразить то восхищение, которое Вы вызываете. Простите, если эти строки покажутся Вам дерзкими. Ещё раз выражаю своё обожание.
Прощайте. 10 декабря 1956 г.».
«1 июня 1951 г.
Милая Майечка!
<…> С тех пор я видел Вас почти во всех балетах Вашего репертуара, кроме “Дон Кихота”, и всегда получал искреннее удовольствие, испытывал радость за Ваши успехи.
<…> Все абсолютно как в труппе, так и среди публики получили искреннее удовольствие от Вашего Лебедя, до сих пор в восторге. Многие известные ценители хореографии, а в Ленинграде их очень много, говорят о Вас как о явлении незаурядном, ярком, самобытном и главное – обещающем ещё многое в своём искусстве.
Владимир Самойлович
Ленинград, канал Грибоедова, 70».
«Может быть, беру много смелости так рассуждать, но, посмотрев московский и приблизительно узнав ленинградский, немного грузинский балет, приходишь к выводу, что будущее принадлежит Вам. Кого сейчас можно смотреть в театре? Уланову и Вас.
Ваш вечер балета раскритиковали из-за постановок Голейзовского, но я никогда ни с кем не соглашусь, что “Песня любви” и “Весна” Рахманинова были плохими. В них было столько хорошего, чистого, юного, волнующего, светлого!
Мила. Москва, Полянский переулок, дом 2/6».
«“Аве, Майя”, по-моему, маленький шедевр. При первом его исполнении у меня был просто комок в горле. Не знаю, как Вы его трактовали с Бежаром, мне увиделась в этой миниатюре вся Ваша жизнь от первых движений ребёнка до всепланетного поклонения Вам. За эти секунды промелькнули и Ваш танец на улице под звуки репродуктора, и “Матросcкий” на Шпицбергене, и реверанс при поступлении в училище, и первые лебединые взмахи, и крылатые руки Эгины и Раймонды, Анны Карениной, Чайки, Кармен, Айседоры –
