Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

Ваш Вячеслав Жучков. Нижний Новгород».

«8 марта 52-го года я первый раз смотрел Вас в “Лебедином озере”, издали и по-новому воспринимал балет и Ваш танец. Об этом и хочу рассказать. Издали получается красиво, но холоднее, академичнее. Когда смотришь близко, сам всё принимаешь ближе к сердцу. Прежде всего я заметил одну черту – разница между московской и ленинградской балетной школой: обе стремятся к полной слиянности (музыки, танца, образа), но у москвичей эту слиянность освещает лицо артиста, а у ленинградцев – движения. Я всегда смотрю на лицо танцующего и от него уже (хотя это проходит одновременно) перехожу к движениям, и музыка является общим фоном. Так я всегда смотрю Ваши танцы и получаю полноту образа, его глубину и характерные черты.

Когда я смотрел Дудинскую в “Медном всаднике”, сразу ощутил расхождения лица с движениями, да она ещё и выступала перед нашей молодёжью. Но через некоторое время она своими движениями заставила меня забыть её лицо или не обращать на него внимание. Подобное заметил у Улановой – замечательные выразительные движения, но лицо с ними расходится. У Вас безукоризненно прошёл третий акт, у Вас нет соперниц, но уже есть ученица и последователи. Во втором и четвёртом актах тоже всё очень хорошо, особенно игра рук, особенно когда Вы проходите большое расстояние с игрой…»

«Кто видел эту чудесную пластику и эти неподражаемые пуанты, музыкальные, очаровательные движения и позы, обворожительную мимику, тот невольно задаёт себе вопрос: “Что выше, что очаровательнее – оркестровая музыка Чайковского или пластическая музыка Плисецкой?” Если трудно ответить на этот вопрос, то нетрудно почувствовать самой глубиной души, что соединение этих двух музык, этих двух муз создаёт чарующий художественный ансамбль, вызывая восторг и восхищение. Эраст.

27 марта 52-го года. Московская область,

Загорский район, Птицеград».

Телеграмма: «Смотрел Ваш творческий вечер по телевидению потрясён Вы великая балерина низко кланяюсь Марк Прудкин 84-й год».

«Я читала Вашу книгу и проплакала не одну ночь. Говорят, что книга злая. Чушь, это очень искренняя, смелая, правдивая, честная и бескомпромиссная исповедь. Я благодарна Вам за то, что назвали Ваших душителей-мерзавцев поимённо, другие почему-то не посмели.

А теперь о главном, о моей давней мечте. Я простая совковая баба, которую сумки превратили, как я сама себя называю, в гужевой транспорт. Но, несмотря на отсутствие даже начального музыкального образования, я страстно люблю классическую музыку, балет, живопись. И появилась у меня мечта несбыточная, мне очень хочется ею с Вами поделиться. Только Вы поймите меня. Вы, конечно, помните “Адажио” Альбинони, исполняется, кажется, оркестром под управлением Герберта Караяна. И я прямо как наваждение какое-то вижу Вас исполняющей этот танец-молитву. Я вижу здесь Вашу страстность и Вашу пластику, женщина обращается с молитвой к Богу, она молит Его о том, чтобы Он возвратил людям потерянные понятия чести, совести и чувства человеческого достоинства…

Тамара Ивановна. Москва, Выхино.

30 марта 1998 года».

«Рим, 10 декабря 1981 г.

Майя Михайловна, здравствуйте!

Это Лорреточка, да, итальянская девочка, помните? Как Вы себя чувствуете, я себя хорошо, но очень хочу быть в Москве, потому что без Ваших спектаклей не могу смотреть другой балет…»

«Дорогая Майя Плисецкая!

Я Вас увидел первый раз в 1976 году в Аргентине. Тогда мне было 10 лет и меня не очень интересовал балет как таковой. Перед спектаклем моя мама предупредила меня: “Смотри хорошенько, следи внимательно за Плисецкой, она превосходна”. Я думал, что не смогу отличить Плисецкую от аргентинских балерин. Как я ошибся. Как только Вы появились на сцене в “Гибели розы”, Вы меня очаровали. Такие движения! Такое выражение лица и тела! Какие руки! Затем пошёл “Умирающий лебедь”. Вы вызвали во мне сомнения: Вы – женщина или лебедь? Я смотрел Вас на экране в фильмах “Кармен-сюита” и “Анна Каренина”. С этого дня Вы меня окончательно очаровали.

Теперь я живу ближе к Вам, под Парижем. Ваша прелесть также на меня действует, хотя мне не удалось видеть Вас в Парижском дворце конгрессов.

Ваш поклонник Сантьяго Сорин. Франция».

«Уважаемая, Майя Михайловна!

Только что я посмотрел телевизионную передачу, в которой Вы участвовали, и тоже взялся за перо. Суть в том, что Вы рассказывали о взаимоотношении пластики в кинематографе, на телевидении, в целом в искусстве. Вы говорите о том, что сначала был жест, а уж потом слово. Вот почему роль пластики должна быть значительно больше. Вот почему балет должен быть органичным элементом в кино. Моя профессиональная деятельность не имеет отношения к искусству, я врач, детский невропатолог, старший научный сотрудник Института нормальной физиологии Академии наук СССР. Так вот, исследования, которые мне приходится вести на протяжении многих лет, очень созвучны тому, о чём говорили сегодня в телепередаче. <…>

Праздников Виктор Павлович.

Москва, Косинская улица. 19 декабря 1982 г.».

«Дорогая, милая Майя!

Все эти дни я находилась в раздумье, посылать Вам письмо это или нет? Вы сожалеете, что я видела Вас только в двух балетах. Это не так!!! Я видела Вас во всех танцуемых Вами балетах кроме “Лауренсии”. Ведь я девять лет жила в Москве, училась в ГИТИСе, окончила институт, аспирантуру и вот за эти девять лет успела пересмотреть, и не по разу, все Ваши балеты. Я видела Вас даже в “Осени” (“Золушка”) и в уличной танцовщице “Дон Кихота”, словом, видела не только в ведущих партиях, но и во всём, где Вы когда-либо танцевали. Даже была и на Вашем вечере в зале Чайковского, в танцах, поставленных Голейзовским. Словом, видела всё Ваше!»

Конечно, сквозь эти восторги прорывались и вопросы. А что происходит в главном театре страны? А почему так мало ярких премьер? И почему на сцене Большого нет в постоянной афише балетов Бежара с Плисецкой? И правда ли, что её имя под запретом в журнале «Советский балет»?

«6 октября 1982 г.

Майя Михайловна,

в Москве бываю очень часто. Во-первых, работаю в пресс-центре каждого балетного конкурса, во-вторых, видел за последние 10–15 лет все Ваши работы. В том числе был на Ваших творческих вечерах, на “Болеро”, “Айседоре”, “Лебедином”, когда танцевал Саша Богатырёв.

Сегодня вообще много непонятного. Как может академический театр работать два года над балетом “Золотой век”?! И что это будет? Боюсь, это повторение уже чего-то. Может быть, даже самого себя. Мне непонятно, почему в журнале “Советский балет” нет фамилии Плисецкая. Плисецкая, которая живёт, работает, да ещё как! Её нет, а есть живые памятники. Это, кстати, непонятно многим.

Сергей Чуянов. Горький, улица Фучика».

«11 мая 1983 г.

<…> Я давняя Ваша почитательница. Регулярно бываю на Ваших спектаклях уже более 20 лет и жалею только о том, что это не произошло ещё лет на 10 раньше, когда я, будучи студенткой, стала постоянной посетительницей Большого. Тогда мои главные симпатии были отданы опере. Но именно Ваше искусство – феноменальная, умопомрачительная техника, огромный темперамент, который буквально электризует зал, широчайший диапазон исполняемых партий – привело меня в стан преданных поклонников балета. И это уже на всю жизнь. Все эти дни возвращаюсь мыслями к Вашему творческому вечеру. Какой же это был праздник! А цветочный шквал, который обрушился на сцену в конце, – такое забыть нельзя. Поистине это был триумф Вашего неувядаемого таланта. Жаль только, что такие праздники столь редки. Предыдущий вечер был в 1978 году. Ваше “Болеро” удалось увидеть