Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава
И всё же, возможно, в другом мире, Акутагава сейчас, зажав в зубах любимую матросскую трубку, облегченно вздыхает: «Ну вот, наконец-то стало легче», – теперь спокойно он сможет отдохнуть от изможденного тела.
(Из сентябрьского номера «Кайдзо», 1927 год)
Человек трагичной судьбы
Как то часто бывает, реальное осознание приходит слишком поздно, и как бы я себя сейчас ни терзал тем, что тогда ничего не замечал, теперь уже ничего не вернуть назад. Теперь-то я уже понимаю, что поведение Акутагавы в последнее время не было обычным, и тем не менее я, который и представить не мог, что он решится на такой отчаянный шаг, был недостойным другом, и вместо того, чтобы по-доброму его утешить, видел в нем удобного соперника, разводил неуместную полемику, и теперь не нахожу слов, чтобы извиниться.
Последний раз мы с ним виделись в марте, когда он приезжал в Осаку с лекцией по приглашению издательства «Кайдзося». Не то что бы мы пребывали в ссоре в течение последних двух лет – просто я всё время пребывал в Кансае, поэтому у нас не было возможности побеседовать; к тому же я не жалую письма и переписывались мы редко, в результате чего немного отдалились друг от друга. В вечер после лекции впервые за долгое время они вместе с Сато остановились в моем доме. На следующий день Акутагава, супруги Сато и я с женой – в составе пяти человек – отправились посмотреть представление кукольного театра на сцене «Бэнтэндза»[159]. В тот вечер после того, как Сато поехал домой, Акутагава остался в гостинице в Осаке и потянул меня с собой с ностальгическим предложением поболтать: «Как насчет того, чтобы остаться у меня сегодня и провести ночь за беседой?». Не то чтобы он прежде не проявлял никакой теплоты, просто он в целом вел себя всегда сдержанно, и мне необычно было видеть такой сентиментальный и дружеский жест. До самого рассвета он продолжал рассуждать на разные темы: о жизни, литературе, дружбе, прошлом Ситамати и даже об обстановке в своей семье, и признался как-то: «На самом деле я имею несчастье родиться человеком слабым», и добавил: «В последние дни я стал психологическим мазохистом, и мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь вроде вас обличил бы мои худшие недостатки», – говорил он, и в глазах его стояли слезы.
Я тогда подумал, что всё это довольно странно и нервы у него совсем ни к чёрту, однако как раз в это время я нападал на него в своей работе «О самом разном», поэтому я воспринял это так, будто он пытается несколько смягчить мой напор. Однако и с наступлением нового дня он не хотел меня отпускать, и, воспользовавшись тем, что нас пригласила госпожа Нэдзу, он с воодушевлением предложил вместе пойти посмотреть на танцплощадку. И затем я в качестве уважения к госпоже Нэдзу переоделся в смокинг, и Акутагава неожиданно подошел и принялся застёгивать мне пуговицы на рубашке для смокинга. Это мне напомнило заботу от милой сердцу женщины.
Однако его доброта этим не ограничивалась. Вскоре после своего возвращения в Токио он прислал мне два экземпляра «Импровизатора»[160] в издании формата кикубан[161]. Я давно хотел эту книгу и рассказывал ему, как недавно, когда нашел ее в книжной лавке в Кобе, но пока раздумывал над приобретением, кто-то успел ее забрать прямо у меня из-под носа, и он тогда спросил меня: «Даже если было бы не первое издание, а в формате кикубан, тоже было бы неплохо, да?» – и он эту историю хорошо запомнил и выделил из своей библиотеки экземпляр для меня. Следует отметить, что Акутагава, как правило, никогда не дарил ничего, кроме собственных книг. Поэтому я нисколько не удивился, внезапно получив эту книгу в подарок. А в следующий раз он мне и вовсе подарил «Коломбу» Мериме. Видно, тоже подслушал, как я между делом обмолвился, что не читал еще «Коломбу». Не успел я подумать, что это уже как-то странно, как дело зашло еще дальше и я получил французский альбом индийской буддийской скульптуры. К нему прилагалось вежливое письмо, в котором говорилось: «Я собирался купить коллекцию этюдов Гойи в „Марудзэне“ и отправить ее вам, но цена оказалась слишком высокой, и я остановил свой выбор на этой книге».
Признаться, я человек упрямый, и пусть и был тронут его добротой, но не мог никак взять в толк (ведь прежде этого не случалось): к чему все эти подарки в разгар нашей теоретической полемики? И в результате я, полный гордыни, вновь набросился на Акутагаву в «О всяком разном», хотя, казалось бы, и писать-то больше не собирался. Если подумать, то Акутагава не придавал особого значения нашей полемике. Приняв решение умереть, он, естественно, в первую очередь дорожил нашей дружбой и в знак скорого расставания отправлял подарки, что я воспринял категорически неправильно, до чего же я недогадливый. И теперь я не имею права предстать перед усопшим. Мне стыдно за свое упрямство.
Однако в свою защиту скажу, что в самом Акутагаве была эта слабохарактерная осторожная обходительность, вызывавшая недоразумения.
Он был умен, трудолюбив, блистал талантом и был настоящим другом – большего и желать не приходилось. Вот если бы только в нем было хоть немного больше внутренней стойкости, всего этого, возможно, и не случилось бы. Действительно, человек трагичной судьбы.
(Из сентябрьского специального выпуска «Бунгэйсюндзю», 1927 год)
По случаю публикации полного собрания сочинений Акутагавы
В последние годы жизни усопшего я, к сожалению, разошелся с ним во взглядах на искусство, и мы даже полемизировали на страницах журналов. Однако, если подумать, то можно сказать, он ценой своей жизни отстоял свои позиции. До такой степени он был искренен и верен себе. К творчеству такого человека, как он, каждый, каких бы взглядов он ни был, должен относиться с глубоким уважением. И прежде чем советовать другим, я сам, от всего сердца, хочу вновь перечитать его произведения.
(Из «Полного собрания сочинений Акутагавы Рюноскэ» (Иванами сётэн), 1927 год)
