Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков

Русские чувствуют себя завоевателями (как и англичане с американцами). Раз Хижняк задержал тегеранский поезд на полчаса; он, не зная времени отправления, сидел в буфете и выпивал, а поезд дожидался, когда он соизволит окончить.

Жизнь оккупац[ионных] войск роскошная, только очень донимает жара.

Я много разговаривал с Антроповым; он советует лететь на самолете — билет можно взять на Москву с пересадкой в Ташкенте и с остановками в Актюбинске и Куйбышеве.

— Летите завтра, — сказал он.

Надо бы так и сделать, но у меня нет на руках командировки и паспорта, не могу выручить их из управления гостиницы. Без заверенной командировки ведь нельзя же уезжать. Просил Антропова отправить меня следующим самолетом — он обещал.

Немного выпили, но очень в меру. Был знаменитый плов, приготовлением которого так хвастался Палшков — ничего особенного он не представляет; Галюська делает лучше — правда, сладкий, а этот был с маслом.

Антропов предложил мне зайти к нему завтра утром. Придя домой, примерялся к самолетной поездке — примерял, что куда разместить.

Ночью слушал последние известия. Наши войска взяли город остров Рюген — древнюю славянскую Ругу, воспетую А[лексеем] К[онстантиновичем] Толстым.

«Плыви ж, в беде не спасший Ругу,

Дубовый бог, плыви себе, плыви!»

Союзники вступили в Линц. Скоро произойдет соединение наших войск в Австрии. Союзники взяли 176 тысяч пленных за один день!

 7. Утром зашел к Антропову, подарил ему для дочки несколько детгизовских книжек. Он звонил в аэропорт, просили позвонить вечером, тогда будет информация.

Я пошел в казармы к старшине Бекмуллину, который будет догонять часть, но не застал его. Долго ждал, разговаривал с ефр[ейтором] Абидиным (узбек), который знает Виву и тоже поедет догонять. Но Абидин, видимо, много привирал, он обрисовал Виву рослым, здоровым парнем, а потом ребята, более близкие его товарищи, говорили, что Вива маленький, сухой. Конечно — ведь питание то недостаточное было, вернее — голод. Гусев и Веселов говорили позже, что супу давали буквально ложку-две. Отсюда продажа с себя обмундирования, а и обмундирование-то — были лохмотья.

Абидину оставил письма Виве и Дерюгину, написанные сегодня утром, большие прочувствованные письма. Просил передать их Бекмуллину.

Из казарм пошел в ССП, заверил командировку, прибытие и отбытие сразу, причем секретарь очень удивлялся тому, что я у них не поживу. В кабинете был председатель тадж[икского] отдел[ения] ССП — Лахути, но я к нему не пошел. Вести разговоры о литературе и о цели своего пребывания здесь — просто не хотелось. Зашел на почтамт, в сберкассе по аккредитиву получил 2000 р[ублей].

Оттуда к Антропову, оказывается, он ушел и больше не будет. Это меня очень расстроило, но, к счастью, я догадался обратиться к секретарше, и она, узнав мою историю, пошла навстречу. Она обещала принять телеф[онное] сообщение из аэропорта, если таковое будет.

Зашел я в ресторан при гостинице, с'ел тарелку бурды, называемой супом, и чуточку гречневой каши. За это заплатил 20 рублей. Потом, не стерпев ожидания, зашел к Антропову — вернее к его секретарше, познакомился с ней поближе и она написала в аэропорт от имени Антропова — предоставить мне место в самолете до Москвы. Подписал заместитель Антропова.

Пошел в аэропорт, после разговора с Михайлиным, начальником отправки, получил билет до Мо Куйбышева, т[ак] к[ак] уверен, что там эшелон перехвачу.

Пришел в номер (каждый раз волокита со сдачей и выкупом вещей из камеры хранения), отобрал тючки ненужных вещей (т[ак] к[ак] думал, что мой груз слишком тяжел) и понес к Палшкову.

Дорогой зашел на телеграф, дал срочную:

«Восьмого вылетаю самолетом Куйбышев через Ташкент перехват эшелона Последнее время поведение Вивы вполне хорошее».

Да, я забыл сказать, что после аэропорта я зашел опять в казармы, Бекмуллина и Обидина не застал, долго разговаривал с Гусевым и Веселовым. Вот от них то я узнал, какое было питание и обмундирование; очевидно, Вивины проступки об'ясняются голодовкой...

Палшков принял меня с моим тючком почему-то очень кисло. Надоел ли я ему, или на меня что-нибудь наговорили (хотя кто? что? — не понимаю). В общем, разговор был довольно холодный, я забрал свой тючок и пошел назад.

В номере темно, воды нет... Вскипятил себе чайник воды (на дне оказалась газетная бумага, про которую я забыл и которой не видел — хороший дала навар!), напился в темноте и лег.

Ночью слушал сообщение — взят Бреславль.

 8. Добрался в аэропорт к 8½ — но оказалось, ничего еще не известно. Тут я познакомился и подружился с кассиршей и весовщицей. Чемодан мой (таджик кряхтя нес его на аэродром — за 40 р[ублей]) оказался всего 17 к[ило]г[раммов], я туда еще положил три книжки. Ручной — килограммов 8, все это в норме и напрасно я таскался к Палшкову...

Вещи сдал, сидел, писал дневник, когда ко мне подошел Бекмуллин. Долго мы с ним разговаривали — очень развитой и приятный парень, гвардии старшина.

Долго мы с ним разговаривали, он знает Виву довольно близко. Приехал он сюда 29-XII–44 и познакомился с Вивой в карантине. Бекмуллин отбывал карантин после путешествия, а Вива после гауптвахты, это, оказывается такой порядок. Втягивал Виву в различные нарушения дисциплины Кряжев. Сначала он продавал свои вещи на барахолке и подкармливал Виву, а когда у него это кончилось, он потребовал того же самого от Вивы и тот, конечно, из чувства товарищества, не смог отказаться. У Кряжева был такой лозунг:

— Чем на фронт, лучше в штрафную роту!

— Вы не знаете штрафной роты, — говорил им Бекмуллин.

Он не раз уговаривал Виву не водиться с Кряжевым, убеждал его, что эта дружба к добру не поведет.

Наконец, Кряжева послали в штрафную роту. Вива подтянулся и стал дисциплинированным. По словам Б[екмуллина], последние месяцы вел себя хорошо. Выходит письмо Дерюгина — это отрыжка старого. Гусев и Веселов мне сказали, что на посылке этого письма настоял Кулаков, зам[еститель] по политчасти. Кстати Веселов и Г[усев] подтвердили, что Вива не пьет и не курит, с девчонками не водится. «Только, — говорят, — мыться не любил, вечно ходил с грязной шеей, ребята силой толкали его к воде...»

Бекмуллин много рассказывал о порядках, вернее, беспорядках в авиации. Он привел поговорку:

— Где начинается