В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
«Видно, что матрос…»
В альманахе «Ковш» (1925 год) была опубликована поэма «В петле», принадлежащая перу талантливой, ныне забытой поэтессы Елизаветы Полонской.
Я первый пошел на приступ
За волю! За хлеб! За мир!
«Война капиталистам!»
«Погибни, старый мир!»
За взвинченными, задорно-трагичными строками — образ бандита-налетчика, храбреца, питерского Робин Гуда Леньки Пантелеева:
Ленька Пантелеев,
Сыщиков гроза:
На руке браслетка,
Синие глаза…
Кто еще так ловок? —
Посуди сама:
Сходят все девчонки
От него с ума!
Нараспашку ворот
В стужу и мороз.
Говорить не надо —
Видно, что матрос.
Такого Пантелеева не существовало на свете; был другой — опасный уголовник, грабитель и убийца. Но поэтесса не выдумала своего героя: она перенесла в стихи образ, сложившийся в общественном сознании. Вопиющая несправедливость, торжествующая аморальность нэпа рождали в людях, переживших кровавую мистерию революции, чувство исторической обиды и неверие в правду правопорядка.
Они дрожали, собаки,
При виде наших знамен!
А нынче смеется всякий…
Матросом гнушается он!
Общественное сознание побаивалось преступления, но осуждало его не более, чем читатель «Двенадцати стульев» осуждает Остапа Бендера. Коммунистическое презрение к личности и собственности ставило «недорезанного буржуя» — нэпмана и его «прихвостня», добропорядочного обывателя, как бы вне морального закона. Создавались социально-психологические условия для внедрения мелкой преступности в массы. Если в разбоях Пантелеева видели акт социальной справедливости, то хулиганская выходка (уличная драка, битье стекол в трактире или грубое приставание к барышне) воспринималась многими как вызов «мещанскому образу жизни», как форма борьбы со старым миром.
Внешний облик шпаны нэповского времени как будто выписан из поэмы Полонской. Хулиган начала 1920-х годов во всем старался подражать старшему «братку»-бандиту — в той же мере, в какой тот копировал повадки революционного матроса-анархиста. В повести Вениамина Каверина «Конец хазы», события которой разворачиваются в Петрограде в 1921–1922 годы, дан портрет налетчика и убийцы Сеньки Пятака: он носил «одежду военмора», а также «черные усики, вздернутые кверху, и ходил в брюках с таким клешем, что нога болталась в нем, как язык в колоколе». Таков же и облик типичного питерского хулигана: шапка-«финка» с болтающимися ушами, отчаянно сдвинутая на затылок; непременная матросская блуза, бушлат или похожая на него куртка, брюки клеш, подметающие тротуар. Тип матроса, «братишки» времен Гражданской войны, и в то же время Сеньки-бандита. Нож у пояса, в кармане кастет.
Правда, ледниковая революционная мода скоро растаяла в теплых лучах нэпа. К концу 1920-х наружность хулигана цивилизуется в соответствии с духом времени. В центре города, на Лиговке или на «Ваське», русскую ушанку сменяет английская кепка, из-под которой выбивается лихой кок волос; военморская роба, нож на поясе и кастет в кармане остаются неизменными атрибутами хулиганов. На рабочих окраинах прогресс: типовой облик хулигана создается мешковатым костюмом от «Ленинградодежды», воздушной майкой, кожтрестовскими ботинками с квадратными носами. И те же орудия мордобоя и поножовщины.
«Неприличными словами не выражаться!»
На дверях многих магазинов для «чистой» нэповской публики красовались таблички: «Здесь неприличными словами выражаться запрещено!» Сама эта формулировка означает: в других местах можно.
«Не успела еще тьма окутать город, как на улицах раздаются визгливые крики расстроенной гитары, переливы разухабистых песенок, шумная драка и смачный мат. На улице — диктатура шпаны. Взрослый рабочий „бочком“, незаметно пробирается к себе домой и плотно закрывает за собой дверь». Поговорите с рабочими, особенно с жителями окраин, — призывают авторы книги «Мелочи жизни», изданной в 1929 году, — «и все они вам расскажут о том, как „шалит“ молодежь по пустырям, аллейкам, у заборов и пивных. Рабочие завода „Большевик“ жалуются на то, что вечером небезопасно выйти на улицу. 2-я смена фабрики Халтурина боится после работы возвращаться домой. Словом, хулиганство расцвело махровыми цветками». За два года, с 1924-го по 1926-й, количество «хулиганских» дел выросло в Питере почти в 3 раза.
Советские исследователи хулиганства видели причины бешеного роста этого зловредного явления в частном и преходящем: в перестройке быта, в послевоенной беспризорности, в некультурном пьянстве. «Хулиганство как массовое явление относится к тем социальным явлениям, которые сопровождают переход от одного строя к другому», — втолковывал участникам дискуссии о борьбе с хулиганством 26 октября 1926 года нарком юстиции товарищ Н. В. Крыленко. Когда социализм победит в быту — эта язва исчезнет. Рабочий Иванов с пролетарской прямотой подкрепил тезис наркома примерами из проклятого прошлого: «Я думаю, что все еще помнят, как целый ряд фабрик и заводов шли стенкой друг против друга. Мне приходилось быть наблюдателем, как Невский судостроительный завод, Александровский вагоностроительный завод и текстильная фабрика „Торнтон“ сходились и как начиналась драка на льду. Отсюда молодежь приучалась чесать кулаки о чужие морды».
Иная точка зрения высказывалась «из-за бугра». Эмигрантское издание «Дни» прямо объясняло расцвет бессмысленного, разрушительного хулиганства в СССР влиянием революционной смуты и большевистской идеологии на подрастающее поколение. Кто хулиганит? «Коллонтаины дети» — те, кому в 1917 году было 10–12 лет, кто с подросткового возраста познавал революционное буйство и беззаконие, кто наслушался фантасмагорий (в том числе пламенных призывов Александры Коллонтай к разрушению «буржуазной» семьи и к свободной любви), кого коммунисты 10 лет призывали раздувать пожар мировой революции.
Правы те и другие. Хулиганство не исчезло после «окончательной победы социализма по всему фронту». Но с конца 1920-х годов пошло на убыль. Борьба с беспризорностью и пьянством, которую Советское государство действительно вело и в которой достигло немалых успехов, была существеннейшим фактором усмирения хулиганской стихии. Немалую роль сыграло и ужесточение наказаний. Согласно УК РСФСР 1922 года хулиганство рассматривалось как уголовное преступление, но наказывалось сравнительно мягко:
