Серийный убийца: портрет в интерьере - Александр Михайлович Люксембург
За завтраком Светланка ошарашила неожиданным вопросом: А вы любите маму, дядя Вова?» У Жени выпала из руки вилка, ударилась о край тарелки и полетела на пол. «Сиди, мама, я подниму, — и Светланка прыгнула со стула и нырнула между моим и Жениным стулом к столу. Мы посмотрели друг другу в глаза, но, не выдержав моего взгляда, Женя отвела глаза в сторону. Её лицо вспыхнуло, зарозовело от прихлынувшей крови. Посмотрел я на суетившуюся Светланку, которая как ни в чем не бывало бросила вилку в раковину и, достав со стола другую, положила около Жениной тарелки и, умостившись на стуле, продолжила свой завтрак. Женя выпрямилась, положила руки на стол, сосредоточилась и, глядя куда-то мимо тарелки, спокойно произнесла: «Мы с дядей Вовой друзья», — со строгостью в глазах посмотрела на дочь, спросила: «Ты меня поняла, Света?» «Да! — как-то недоуменно ответила Светланка и добавила: — Я, когда вырасту, тоже буду дружить с мальчиками».
Прощались не сочно.
— Ладно, уезжай в свои Шахты. Приедешь — не выгоню. Заразы не подцепи там, будь аккуратней с бабами. Не мне учить тебя, сам асе поймаешь. До свидания, Вовочка.
Атмосфера отчуждения сгущается в этой сцене. Устами ребенка, задающего невинный и наивный вопрос, рассказчик умело вводит в повествование давно назревшую проблему — необходимость переоценить роль Жени в своей жизни. И в результате этой переоценки она сходит на нет. Слишком слаба, покладиста, податлива и наивна она.
Если властная, воинственная «мать» провоцирует потребность в бунте, то слабая и безвольная неприемлема по другой причине: она не вызывает чувства страха, а следовательно, и уважения.
Герой повествования активно и целенаправленно рвет концы. Остается лишь самое последнее.
Приехав в Шахты, я сразу почувствовал, как на душе стало муторно, появилось какое-то напряжение во всем организме. Так, спешка и это настроение — признак растерянности. Спокойно, эти твари как-нибудь, но встретят, на улице не придётся ночевать. Сейчас эти сучки кинутся на сумку и будут лапать своими погаными руками то, что мать наложила, обливаясь слезами. Ну, чёрт с ними, завтра пойду искать новую квартиру, кухню, флигель — какая разница, лишь бы жить одному, ни от кого не зависеть. Нужно еще на красинскую шахту сходить, поговорить с мужиками насчет работы, а если нет, попробовать на контейнерную — может, там возьмут. Ну а есть и там не нужны рабочие, то и хрен с ними. Неужели украсть не смогу? Еще как смогу! И в гробу я тогда видел вашу безработицу. Ходи и поклоны вам бей, козлы вонючие! «Эй, такси! Шеф, на Красина!»
Подошёл к калитке дома. Свет выключен, значит, уже спит. Хотя нет — в зале поблескивает, отсвечивает по стенам. Значит телевизор смотрят. Стучу в дверь. Слышно, как дверь в коридоре приоткрылась. «Кто там?» — голос Марины. — «Я». Открывает, узнала. Исчезла сразу, не успев посмотреть и убедиться. Захожу в дом. Марина сидит на кровати, смотрит на меня и кривит губы, показывая свое недовольство встречей. «Привет!» — говорю я. Ничего ме ответив, она поворачивает голову в сторону зала, кричит: «Мам, гля, кто явился не запылился». Из зала в ночной рубашке выходит Ольга М. «Здоров, а мы думали, что ты уже с концами, тю-тю. Ну, раздевайся, мы уже тут спать надумали, а тут ты как с неба свалился. Что новенького привез?» «Новостей, что ли, или что?» — спроси я. «Мам, глянь, как будто не понимает! — влезла со своей вставкой Марина, ехидно улыбаясь. — Пожрать привез?» — «Да, привез, привез». — «А рыбы? Что ты там говорил… Цимлянская какая-то…» — «И рыбы, и балык. Сейчас переоденусь и разберемся, что там в сумке. Ты хотя бы для приличия халат сверху накинула, а то сидишь и своими прелестями светишь». «А что? Она дома. Кого стесняться?» — проговорила Ольга М., уходя в зал. «Да, я дома. Как хочу, так и хожу. Можешь и ты ходить так же».
В доме было действительно сильно натоплено, печка дышала жаром.
— А на улице зима, снег, морозец, — сказал я, будто все нормально, все хорошо.
— А что толку, что снег? А завтра таять всё будет к опять захлюпает, а у нас сапожек нету. Давно уже купил бы, хотя бы Марине, — раздался голос Ольги М. из зала.
Марина сморщите капризно губы:
— А что, не купишь? Мать, от него дождешься!
Марина опять ехидно засмеялась.
Повернувшись, я освободил сумку с продуктами и позвал Ольгу М., чтобы она вынесла все в коридор на холод.
— Ну и нагрузила тебя твоя мамаша! Видать, богато живут.
— Нормально живут, Ольга, завидовать не надо. А я на разных широтах с ними, и сумки эти не вечны, до поры, до времени. Всему когда-то конец приходит, а терпению тем более. Давайте, наверное, спать ложиться, а то я с дороги устал. Уже глаза слипаются.
— Да, ложись с Мариной, а то у меня внучка уже уснула.
— К стенке ложись и сними трусы, пока я их не порвала, — сказала Марина, выключая свет.
«Всему когда-то конец приходит», говорит рассказчик, и мы чувствуем, что речь идёт не о чем-то абстрактном, а о его отношениях с Ольгой М. и Мариной. В его изображении они пошли по столь же непродуктивному пути, как и отношения с Таней. Только та снабжает его деньгами и пытается удержать при себе, а Ольга М., напротив, стремится жить за его счет. И то и другое неприемлемо