Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Последнее Первое мая

Наступает 1 Мая — один из главных в Советском Союзе праздников. Незыблемая традиция — парад на Красной площади, члены политбюро поднимаются на трибуну мавзолея, чтобы приветствовать проходящие мимо внизу колонны трудящихся, которые, как правило, еще и несут портреты членов политбюро. Вожди на трибуне улыбаются и машут.

1 мая 1990 года все идет не так. Сначала по Красной площади проходит первая, официальная волна демонстрантов. Но потом ей на смену приходит другая — это активисты «Московского объединения избирателей», сторонники новых, демократических властей города. Еще недавно эти люди митинговали против шестой статьи, за Ельцина и за Гдляна.

«Долой Горбачёва», «Долой КПСС — эксплуататора и грабителя народа», «Долой социализм», «Долой фашистскую красную империю», «Свободу Литве», «Партия Ленина прочь с дороги» — вот с какими плакатами идут они по Красной площади, глядя на ошеломленное политбюро. Впервые партийные лидеры и ненавидящий их народ смотрят друг другу в глаза.

«Егор, пора, видимо, кончать с этим. Пойдем…» — говорит Горбачёв Лигачёву. «Да, пора кончать» — так будет описывать эту сцену в воспоминаниях Лигачёв.

Повторяется ситуация последнего митинга Чаушеску. Горбачёв и остальные члены политбюро поспешно спускаются с трибуны, а вслед им несутся улюлюканье, хохот и свист. «Позор, пошляки», — кричит Красная площадь. По оценкам милиции, таких демонстрантов — около 30 тысяч.

Оскорбительные лозунги попадают в телетрансляцию. Режиссер Калерия Кислова, та самая, которая восемь лет назад показывала встречу Брежнева в Баку, не понимает, как выйти из положения на этот раз. «Мы ушли на общие планы, на верхние точки, и последний план такой открыточный — Кремль, купола», — будет вспоминать она. Затем она понимает, что это конец праздника, и принимает решение прекратить эфир. 

Политический активист Владимир Жириновский и его товарищи идут в самом хвосте колонны. «Когда мы, радостные, выходим на площадь, на трибуне уже нет руководителей СССР. Это вот немножко нам, как говорится, ложка дегтя», — разочарованно будет вспоминать он.

Горбачёв в ярости — это личное оскорбление, объявление войны. Он обвиняет в произошедшем лично нового главу Москвы Гавриила Попова. «Все будет идти как идет, если останется безнаказанность за клевету», — убеждает его Лигачёв, и генсек с ним согласен. Политбюро распоряжается осудить эту акцию в «Правде».

Сторонники Попова оправдываются: мол, им обещали, что никакой маршевой музыки на площади не будет, как и членов Политбюро на трибуне, все будет по-новому. И только увидев, что все по-старому и ничего не изменилось, демонстранты выходят из себя. «Я не исключаю, что все это провокация КГБ, — будет объяснять координатор «Московского объединения избирателей» Михаил Шнейдер. — Впрочем… быть может, это просто наше головотяпство».

Но через два дня Яковлев дает пресс-конференцию для иностранных журналистов и называет произошедшее провокацией консерваторов — противников перестройки. По его словам, были две демонстрации: одна критическая, но конструктивная, а вторая напомнила ему ряженых с ярмарки. «Но нет, оказалось, что это вовсе не ряженые, — продолжает он, — ибо замелькали черные флаги анархистов, трехцветные — монархистов, портреты Николая II, портреты Сталина. Или чего стоят лозунги «Из кресла — на нары» или угрозы участью Чаушеску. <…> Подобные лозунги были бы, и справедливо, восприняты как оскорбительные и подстрекательские в любом цивилизованном государстве». Яковлев уверен, что это была «вылазка ультраправых и тех, кто стоит за ними».

Лигачёв в бешенстве: «Стало еще яснее, какие силы представляет в политбюро сам Яковлев», — напишет он в воспоминаниях.

С Лигачёвым, очевидно, согласен и Горбачёв. Уже 14 мая по его настоянию Верховный Совет принимает закон «О защите чести и достоинства Президента СССР». За оскорбление главы государства вводится уголовная ответственность, максимально предусмотренное наказание — до шести лет тюрьмы.

Ниноандреевский переворот

Поскольку Горбачёв теперь президент, он формирует себе новый орган власти взамен партийного политбюро. Он называется Президентским советом. Наконец-то у него есть возможность избавиться от старых консерваторов, на которых он так давно жаловался и с которыми так долго боролся. Но теперь у Горбачёва совсем другое настроение: он в страшной обиде. И состав Президентского совета — яркое тому доказательство. Из членов политбюро он сохраняет в совете только Яковлева, зато вводит туда своего помощника Черняева. Но при этом, к огромному удивлению их обоих, назначает туда и писателя-националиста Валентина Распутина.

На одном из первых заседаний Президентского совета Горбачёв срывается, кричит, что СМИ распоясались, совсем его не уважают. Следом он рассказывает о том, что Раиса встречалась с американкой Памелой Гарриман, и та была поражена неблагодарностью советских людей по отношению к Горбачёву, тем, что они не понимают величия его дела.

Эта тема действительно волнует всех: Черняев все время в дневниках обвиняет советскую интеллигенцию в том, что она столь глупа и мелочна и не может постичь истинного величия Горбачёва, которое видят и ценят на Западе. Впрочем, объяснений этому масса, включая и то, что на Западе Горбачёва всегда слушают через переводчика, поэтому он звучит как утонченный интеллектуал. Русские зрители же слушают его косноязычную речь с неправильными ударениями. Горбачёв знает о своем недостатке, отказывается исправляться, но тяжело и болезненно переживает нелюбовь сограждан.

Речь на заседании Президентского совета он завершает словами, что пришло время выбирать, в том числе всем присутствующим.

Яковлев уходит с заседания поникший. Он полагает, что последняя реплика относилась именно к нему и что это его Горбачёв винит в том, что он распустил прессу. А еще он рассказывает Черняеву, что глава КГБ Крючков манипулирует информацией, чтобы создавать у Горбачёва нужное настроение.

Оба либерала из ближнего круга президента с удивлением наблюдают за тем, как на их глазах растет и смелеет консервативная оппозиция в рядах КПСС. К примеру, во дворце спорта «Крылья Советов» проходит антиперестроечный митинг. Там выступает Нина Андреева — автор пресловутого письма, а после нее штатный советник Горбачёва маршал Ахромеев, бывший начальник Генерального штаба. Яковлев уверяет Черняева, что и Андреева, и общество «Память» во главе с Васильевым — платные агенты КГБ. Более того, он показывает протокол заседания партийной организации на Лубянке — в штаб-квартире КГБ: «Это программа ниноандреевского переворота, упакованная в традиционные фразы и обещания навести порядок», — ужасается Черняев.

Но главное — коммунистическая оппозиция готова учредить собственную партию. Решено, что должна возникнуть коммунистическая партия РСФСР, ведь до этого собственные партии были везде, кроме России. Горбачёв как может сопротивляется, но в конце концов уступает. Всем ясно, что создания этой партии добиваются именно русские националисты лигачёвского толка. Бывший помощник Горбачёва главный редактор «Правды» Иван Фролов открыто говорит на заседании политбюро: «Если мы не возьмем это дело в свои руки, мы получим шовинистическую, расистскую партию, которая развалит и КПСС, и СССР и загубит всю эту перестройку».