Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

культурную войну, которая ведется против СССР неназванными злыми силами: «Мы вот говорим, что нынче время мирное, что сегодня нужно объединяться, что сегодня хватит нам воевать… Это так, время мирное. На нас действительно не летят сегодня бомбы и ракеты, но мы не должны забывать, что сегодня идет война… Третья мировая война идет давно, и мы это все знаем хорошо, и мы не должны закрывать на это глаза. Третья мировая война идет при помощи гораздо более страшного оружия, чем атомное, или водородное, или даже нейтронная бомба. Здесь есть свои идеологические нейтронные бомбы, свое химическое и бактериологическое оружие, и эти микробы, которые проникают к нам, те микробы, которые разрушают наше сознание, эти микробы гораздо более опасны, чем те, против которых мы боремся в открытую. И вот я хочу сказать, что классическая, в том числе русская классическая, литература сегодня становится едва ли не одним из основных плацдармов, на которых разгорается эта третья мировая идеологическая война, и здесь мира не может быть… Эта мировая война должна стать нашей Великой Отечественной войной — за наши души, за нашу совесть, за наше будущее, пока в этой войне мы не победим».

В воспоминаниях Куняев с гордостью будет рассказывать, что выступления его и единомышленников — это «первый бунт» русских националистов. Причем восстают они не против властей, конечно, а против прозападного культурного истеблишмента. Диссидентов он вовсе не считает гонимой частью общества — наоборот, он констатирует, что диссидентам сочувствуют все знаковые советские знаменитости. Однако Куняев объясняет это очень просто: они по большей части евреи.

Бравируя своим антисемитизмом, Куняев объясняет: «Главная наша забота была не о том, кто из диссидентов еврей, а кто нет… Мы с той же недоверчивостью и отчужденностью относились к диссидентам-неевреям… Русские писатели отстранились от диссидентов и не принимали их лишь потому, что чувствовали: воля и усилия этих незаурядных людей разрушают наше государство и нашу жизнь. Мы были стихийными, интуитивными государственниками… уже тогда осознававшими, какие страшные жертвы понес русский народ за всю историю, и особенно в ХХ веке, строя и защищая свое государство; и… как могли, боролись с вольными и невольными его разрушителями. И не наша вина, что авангард разрушителей состоял в основном из евреев, называвших себя борцами за права человека, социалистами с человеческим лицом, интернационалистами, демократами, либералами… и т. д.».

По словам Куняева, никто из националистов никогда не задумывался об эмиграции и даже возможность печатать свои тексты за границей, как это делал Солженицын, им казалась неприемлемой: «Мы не могли, живя в СССР, позволить себе каприза печататься за границей. Это было чревато вынужденной или добровольной эмиграцией».

При этом он констатирует, что и его единомышленники абсолютно задавлены советской цензурой, у них нет никакой свободы, никакой возможности заниматься творчеством: «Рубцов похоронен, Передреев пьет и разрушается. Немота овладела им. Игорь болен, и не видно просвета в его болезнях. Соколов слишком устал от своей жизни. Неужели мне придется в старости, если доживу до нее, залезть в нору, как последнему волку, и не высовываться до конца дней своих?»

Однако даже в такой ситуации он не винит государство, оно кажется ему не кучкой некомпетентных людей, захвативших власть, а незыблемой святыней, на которую нельзя покушаться. Он может злиться на отдельных чиновников, но никогда на систему в целом. И ненавидит именно тех, кто борется с системой. 

В декабре 1978-го и феврале 1979-го Куняев пишет два письма в ЦК КПСС на имя Суслова, требует принять меры против авторов, поучаствовавших в опубликованном за границей — а значит, вне советской цензуры — сборнике «Метрополь». Среди участников этого альманаха есть и разрешенные авторы, и полуподпольные, и подпольные: там и Андрей Вознесенский, и Владимир Высоцкий (который таким рискованным образом борется за право считаться поэтом). В письмах Куняев называет их русофобами-сионистами и требует принять против них меры, как и против некой покровительствующей им еврейской мафии в ЦК КПСС, которая позволяет им ездить за границу. Вывод Куняев делает такой: «Чехословацкие события не должны повториться в нашей стране».

Куняев будет признаваться, что у него есть кураторы в КГБ, которые очень сочувственно относятся к этим идеям. Они предупреждают его, чтобы он был поосторожнее. Подчиненные Суслова тоже весьма толерантны: поэта-антисемита вызывают в ЦК, чтобы пожурить, и отпускают. Не увольняют с работы, а просто отправляют на полгода в отпуск. (Работа у него чиновничья — он один из секретарей Союза писателей Москвы.)

Именно Куняев спустя несколько лет напишет довольно впечатляющие слова, воспевающие тоталитаризм: «Порой и мы, как попугаи, повторяли вслед за профессиональными провокаторами «тоталитаризм!», «тоталитаризм!», не понимая того, что загоняем сами себя в ловушку. Что такое тоталитаризм? Это мобилизация всех сил. Это подчинение личной воли народно-государственной необходимости, это табу на все излишества, варианты, версии, эксперименты в материальной и культурной жизни. Это ограничения права во имя долга. Вообще, вся русская жизнь — это не жизнь права, а жизнь долга». 

Повелитель танков

Наверное, живой символ советской тоталитарной мощи — это Дмитрий Устинов. Как раз за год до дискуссии «Классика и мы» умирает министр обороны СССР Андрей Гречко и его место занимает Устинов. Он, что удивительно, вовсе не военный, а секретарь ЦК и многолетний куратор советской военной промышленности. Впрочем, довольно скоро он присваивает себе звание Маршала Советского Союза и всем своим гражданским советникам раздает генеральские погоны. 

Его политическая карьера началась за несколько дней до Великой Отечественной войны, когда Сталин назначил 32-летнего Устинова наркомом вооружений. Можно сказать, что ему повезло: все более опытные специалисты были к тому моменту репрессированы, выбирать было не из кого. Возможно, такая же судьба могла бы постичь вскоре и Устинова, но началась война, и его работа стала жизненно необходимой. Интересно, что его предшественника на министерском посту, Бориса Ванникова, Сталин в первые месяцы войны приказал освободить из заключения и назначил заместителем Устинова. Стало очевидно: разбрасываться специалистами больше нельзя. 

Во время войны Устинов отвечал за производство оружия. Впрочем, и после войны он сохранил прежний, сталинский стиль руководства. Он гордился тем, что спит лишь по два-три часа в день, а все остальное время работает. Этого же он требовал и от подчиненных. Поскольку Сталин обычно работал по ночам, Устинов навсегда сохранил эту привычку. 

Уже в 1960-е во время совещания один из подчиненных осмелился сказать Устинову, что, мол, незачем устанавливать нереальные сроки, «ведь сейчас не война». Устинов выгнал его вон. Для него война продолжалась всегда.

У Устинова были очень плохие отношения с создателем советской космической программы Сергеем Королёвым: куратор ВПК считал затею с отправкой человека в космос ненужной игрой, которая никак не укрепляет обороноспособность родины.

Маршал убежден, что военно-промышленный комплекс (ВПК) — это самое главное, на что надо тратить государственные деньги, и всю жизнь остается его упорным лоббистом. По словам одного из его коллег, главы Москвы Николая Егорычева, «Устинов зациклился на оборонной промышленности. Он внес большой вклад в дело победы над фашизмом, но в то же время, я думаю, он нанес урон нашей экономике, когда с его подачи брежневское руководство не жалело ничего для обороны, даже благосостояния трудящихся».

Став министром, Устинов прикладывает все усилия для перевооружения армии. В этом смысле можно сказать, что именно он, а не глава правительства Косыгин руководит советской