Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Члены жюри выходят из зала и дисквалифицируют группу «за неподобающее поведение». Впрочем, сам Троицкий очень хвалит выступление. «Если бы не «Аквариум», то можно было бы предположить, что этот фестиваль проходит не в 1980-м, а в 1975-м. По сравнению с ними все остальные наши группы немного архаично звучат. У «Аквариума» все откровенно и все честно, это самое большое достоинство панк-рока вообще и «Аквариума» в частности, — говорит он в интервью финской журналистке во время фестиваля. — Мне очень нравится, что они очень непосредственны и раскрепощены на сцене. Это всегда очень весело и никогда не было свойственно нашим группам». 

Гребенщиков поначалу даже не подозревает, что случилось что-то страшное. «Аквариум» играет все запланированные концерты в Тбилиси, и потом их даже приглашают выступить в Гори, родном городе Сталина. Зато, когда музыканты разъезжаются по домам, замдиректора филармонии пишет письмо о случившемся в Тбилиси скандале в Ленинград. И поскольку скандал союзного масштаба, власти Ленинграда устраивают показательную порку: комсомольской ячейке университета, к которой приписан Гребенщиков, велено его исключить.

Сотрудника НИИ социологии Гребенщикова немедленно увольняют с работы. У него есть жена Наташа и двухлетняя дочь. Но Наташины родители давно не жалуют своего зятя. После его изгнания из комсомола и увольнения с работы они настаивают, чтобы Наташа рассталась с непутевым мужем. 

На два дня, вспоминает Гребенщиков, он погружается в глубокие раздумья. «А на третий я вдруг понимаю, что мне сделали самый гениальный подарок. Потому что я больше никому ничем не обязан, вообще. Меня полностью освободили, прервали все мои связи с обществом. И я с совершенно спокойной совестью устроился сторожем. А став сторожем, я стал свободным человеком».

На что Гребенщиков существует, непонятно: «Это было очень интересное время. Я действительно жил, наверное, года полтора тем, что собирал бутылки. Ходишь по известным тебе местам на районе, смотришь, где оставляют бутылки, и собираешь. Одна бутылка — десять копеек. Значит, на три-пять рублей вполне можно набрать. Но самое главное — пили каждый вечер. Откуда? На что? Откуда брали? Этого я понять не могу. Пили и закусывали».

Человек в темных очках

1980 год приносит многим большие испытания. Число жертв войны в Афганистане растет, Сахарова ссылают в Горький, Гребенщикова выгоняют из комсомола, в Москве хоронят Высоцкого. Советские власти проводят Олимпиаду.

В отсутствие ключевых соперников, СССР на Играх занимает первое место в медальном зачете, второе — у ГДР, третье — у Болгарии. Сателлиты СССР, социалистические страны, получают большую часть медалей, четвертое место по общему числу наград — у сборной Польши. Но в самой Польше в это время Олимпиада далеко не главная новость. 

В июле на производствах в Варшаве, Лодзи, а потом и в других городах начинаются забастовки. 14 августа к протестующим присоединяются работники верфи имени Ленина в Гданьске — они фактически захватывают предприятие. В конце месяца стачечный комитет возглавляет 36-летний электрик Лех Валенса. Он давний смутьян, еще в 1970-м был одним из лидеров рабочих, недовольных повышением цен, а в 1976-м за протестную деятельность его выгнали с работы. Теперь безработный Валенса — лидер нового этапа борьбы. 

Помимо экономической ситуации, второй катализатор протестов — религия. В октябре 1978 года впервые в истории поляк — кардинал Кароль Войтыла — избран папой римским. Он берет себе имя Иоанн Павел II. В социалистической Польше религия совсем не приветствуется, поэтому папа римский становится героем и символом для всех, кто борется с режимом. 

Лозунги протестующих довольно скоро превращаются в политические: рабочие требуют не только снижения цен, повышения зарплат и восстановления на работе своих уволенных товарищей, но и гражданских свобод, а также прекращения преследования политзаключенных.

Выступления рабочих поддерживают польские интеллигенты и все недовольные коммунистическим режимом. Один из активных диссидентов, который приезжает в Гданьск, — 33-летний журналист из Варшавы Адам Михник. Он, как может, старается помочь протестующим. В частности, отговаривает их от наиболее нереалистичных требований. Не надо хотеть слишком многого — так рассуждает Михник. 

Польских силовиков и руководство компартии эти самые интеллигенты раздражают намного больше, чем бастующие рабочие, поэтому первый удар наносят именно по ним. 20 августа Михника и нескольких его товарищей задерживают. 

Одновременно власти соглашаются на переговоры с бастующими: чиновники рассчитывают, что без своего «мозгового центра» те будут более покладистыми. Но на деле выходит наоборот: нет сдерживающего фактора, никого, кто призывал бы проявлять осторожность и дипломатичность. Валенса требует заведомо невозможного: зарегистрировать независимый профсоюз. По всей коммунистической логике польские власти не должны соглашаться: официально польское государство и так считается социалистическим, правящая партия, будто в насмешку, называется Польской объединенной рабочей партией, поэтому договариваться с настоящими рабочими партийным боссам, конечно, более неуютно, чем с интеллигентами. Больше того, бастующие используют коммунистические лозунги. Над воротами Гданьской верфи висит плакат «Пролетарии всех заводов, объединяйтесь», так что ее работники выглядят гораздо большими коммунистами, чем лидеры правящей партии. 

Руководитель Польши Эдвард Герек поначалу не придает значения волнениям. Половину лета он проводит в СССР: отдыхает в Крыму, посещает Олимпиаду в Москве, встречается с Брежневым. Он не сторонник жесткой линии в отношении восставших — он соглашается на переговоры. 

31 августа польские власти идут на невиданную уступку: они разрешают создавать независимые самоуправляемые профсоюзы. Больше всего шокированы арестованный Михник и его друзья: будь они на свободе, они бы, конечно, отговорили рабочих от такого безумного требования. «Они арестовали меня… и так возникла «Солидарность», — вспоминает Михник, — потому что иначе мы, возможно, сумели бы убедить их, что у нее нет права быть созданной. Мы знали, что независимые самоуправляемые профсоюзы невозможны при коммунизме, но рабочие этого не знали».

Восстание в Польше вызывает восторг у Солженицына. «Уже уступают им по хлебу-мясу, — нет! политические требования! Малый клочок земли, так легко подавимый, — а стоят гордо! (Нам бы так!)», — пишет он в воспоминаниях и отправляет полякам приветственную телеграмму. 

17 сентября учрежден независимый профсоюз «Солидарность». За считаные месяцы он превращается в самую массовую организацию в Польше. Членами «Солидарности» становятся больше десяти миллионов человек при населении Польши в 35 миллионов. Для сравнения: в правящей, рабочей партии состоят три миллиона. Правда, минимум миллион из них одновременно входит еще и в «Солидарность». 

Податливость главы государства Эдварда Герека немедленно оборачивается против него: восстает так называемый партийный бетон. Это популярное в те годы польское выражение — так именуют наиболее упертых консерваторов в руководстве компартии. «Партийный бетон» — очень яркое выражение, которое можно применить к любой другой стране Восточного блока: везде есть консерваторы, которые выступают против любого сотрудничества с Западом и против перемен, хотят вернуть сталинские времена и репрессии. 

«Бетон» отстраняет слишком либерального Герека, новым руководителем избран член политбюро Станислав Каня. Но сами протестующие больше всего боятся не репрессий, а советского военного вторжения. Все помнят, что в 1956 году СССР силами своих военных подавил попытку реформ в Венгрии, в 1968-м отправил танки в Чехословакию, а в 1979-м начал войну в Афганистане. Самый популярный слух в Варшаве: Москва готовится ввести войска в Польшу. Именно поэтому нового, более жесткого главу