Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь
Меня не расстреляли и не выгнали из школы. Куда хуже — меня наказали презрением.
Слово «профессор» казалось мне невероятно оскорбительным — и моим одноклассникам тоже. Они потом еще долго дразнили меня, обзывая «профессором».
Новый «Огонек»
В мае 1986 года журналист газеты «Комсомольская правда» приходит к одному из самых известных на тот момент украинских литераторов Виталию Коротичу.
Тот пишет стихи на украинском языке и редактирует украиноязычный литературный журнал «Всесвiт». Но корреспондент из Москвы хочет обсудить не поэзию, а Чернобыль. И Коротич говорит то, что обсуждает все эти дни киевская интеллигенция: сокрытие данных об аварии было преступлением против права людей на получение информации. Это очень неожиданное заявление — обычно системные номенклатурные публицисты в тот момент говорят прямо противоположное: «человек сильнее атома», «не надо паники!» и так далее. Вообще-то он совсем не диссидент: в прошлом он клеймил украинских буржуазных националистов, писал о том, что Солженицын — предатель и дезертир. Все как положено официозному литератору.
Коротич не волнуется, что сболтнул лишнее: он уверен, что «Комсомольская правда» никогда не рискнет опубликовать это интервью. (И в этом он прав.)
Но через несколько дней ему на домашний номер звонит секретарь ЦК, начальник отдела пропаганды Александр Яковлев. Коротич ошарашен — это как получить звонок с небес. А Яковлев вкрадчиво интересуется, можно ли показать интервью Горбачёву. Коротич, конечно, не смеет возразить. Через неделю его вызывают в Москву.
Чернобыль очень сильно поменял взгляды Горбачёва на происходящее в стране. Генсек и сам вдруг понял, насколько губительным может быть отсутствие информации. Он никогда не принимал решения скрывать правду о Чернобыле, он не настаивал на том, чтобы дезинформировать население, но именно к этому все привыкли, так всегда работала машина государственной пропаганды в СССР. Все всегда думали о том, «как надо», чиновники и журналисты привыкли заранее угадывать, что понравится начальству, и подгонять информацию под это представление в собственной голове. После Чернобыля Горбачёв приходит к выводу, что так больше не может продолжаться. Именно тогда в лексиконе генерального секретаря появляется новое слово: если раньше он говорил только про «ускорение», то теперь возникает «гласность».
Настоящий отец «гласности», конечно, это Александр Яковлев. Он единственный в ближайшем окружении Горбачёва, кто возмущается дезинформацией и сокрытием правды о Чернобыле и постоянно твердит об этом генсеку. А когда Горбачёв спрашивает, где взять других людей, под руку попадается интервью Коротича: вот пример опытного главного редактора, который не боится горькой правды.
Коротич приезжает к Яковлеву, и тот предлагает ему возглавить «Огонек» — самый популярный в СССР еженедельный иллюстрированный журнал. Коротич пытается отказаться, мол, не хочет переезжать в Москву. Яковлев смеется: «Вы полагаете, что вас в вашем Киеве все любят? Да вас там давно разорвали бы, не заступайся мы время от времени». Коротич говорит, что ему надо посоветоваться с семьей. Яковлев настаивает, что это лишнее. «Но вы-то с семьей посоветовались, когда вам предложили стать секретарем ЦК?» — спрашивает Коротич. «Нет!» — уверяет Яковлев.
Журналист возвращается в Киев. Там его вызывает заместитель Владимира Щербицкого, секретарь по идеологии украинской компартии Владимир Ивашко и сообщает ему, что переезд в Москву — это вопрос решенный. «Это приказ партии, — торжественно произносит Ивашко. — Даже если вы сейчас убедите меня, что больны, я лично в скорой помощи отвезу вас на Старую площадь Москвы, в здание ЦК КПСС». Дело в том, что уже завтра Коротича ждет сам член политбюро Егор Лигачёв, второй человек в стране. Значит, медлить нельзя.
Коротич не спорит, а садится на ночной поезд в Москву и утром прямо с Киевского вокзала отправляется на Старую площадь, в кабинет Суслова, который теперь занимает Лигачёв. Он человек простой, разговаривает совсем не так, как Яковлев. Он говорит Коротичу: не надо ломаться, кандидатура уже обсуждена на всех уровнях, так что нет смысла возражать, «хочу или не хочу». А еще, добавляет Лигачёв, если Коротич будет слушаться его — не пропадет.
Вдруг Лигачёв смотрит на стенные часы и, почти как герой «Алисы в Стране чудес», поспешно произносит: «Заболтались мы с вами. Еще будет время поговорить. Пойдемте со мной». Он хватает Коротича за руку, подходит к двери своего кабинета, распахивает ее и заталкивает гостя внутрь. Там сидят все члены политбюро — в советские годы их портреты висят повсюду, поэтому Коротич немного ошарашен: «Одномоментное скопление вождей меня впечатляет».
Горбачёв в отъезде, Лигачёв его заменяет. Он подходит к центральному креслу во главе стола и, не приглашая гостя сесть, говорит: «Вот хочу вам, товарищи, представить Коротича. Вы его должны знать. Есть предложение, согласованное с Михаилом Сергеевичем, назначить его главным редактором журнала «Огонек»». «Почему бы и нет, человек известный», — говорит кто-то один, остальные молчат.
«Нет возражений? Вы свободны», — прощается Лигачёв.
«Насчет свободы он, конечно, загнул», — шутит Коротич. Он выходит и из приемной пытается позвонить в Киев, к себе на работу, в журнал «Всесвiт». Ему говорят, что он там больше не числится, его личное дело отправлено в Москву.
Через несколько месяцев глава Украины Владимир Щербицкий будет шутить, наблюдая за работой своего земляка: «Москва устроила нам Чернобыль, а мы устроили им Коротича».
В первые месяцы, по словам Коротича, Лигачёв по-прежнему считает, что главред «Огонька» — его человек, регулярно вызывает его к себе, даже покровительственно отправляет в командировку в Китай. То что в Китае Коротичу не нравится и он не нахваливает эффективность китайской компартии, Лигачёв воспринимает почти как личное оскорбление. Но сам Коротич своим важнейшим покровителем считает набирающего силу Яковлева, а «Огонек» в скором времени превратится в главный символ гласности.
Крестьянин-либерал
У Александра Яковлева очень странная, нетипичная для Советского Союза биография. Он родился в 1923 году в деревне в Ярославской области. Воевал, был тяжело ранен и на всю жизнь остался хромым. Учился в ярославском пединституте, а потом оказался партийным инструктором в ЦК КПСС. В 1957 году Яковлев присутствовал на ХХ съезде КПСС и слушал, как Хрущёв читает свой секретный доклад, разоблачающий культ личности Сталина. Он был шокирован и позже называл свое тогдашнее состояние «оскорбленным чувством ограбленной души».
Одним из последствий недолгой хрущёвской оттепели было кратковременное улучшение отношений с США. В 1959 году Хрущёв стал первым советским лидером, который полетел с официальным визитом в США, а как раз перед этим две державы впервые договорились о студенческих обменах. И в 1958 году одним из аспирантов, отправившихся из СССР на стажировку в Нью-Йорк, в Колумбийский университет, был 35-летний Яковлев. Получив невероятное для советского гражданина образование, Яковлев сделал головокружительную карьеру: в 1965 году он замглавы отдела пропаганды ЦК КПСС, а в 1970-м — уже и. о. начальника отдела.
