Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Сахаров благодарит генсека и тут же начинает говорить про погибшего Марченко: «Он был первым в списке в письме, которое я вам послал. Это было письмо с просьбой об освобождении узников совести — людей, репрессированных за убеждения». «Да, я получил ваше письмо в начале года, — отвечает Горбачёв. — Многих мы освободили, положение других облегчено. Но там очень разные люди».

Он не говорит ему, что решение об освобождении Сахарова было принято еще 1 декабря, до смерти Марченко, просто государственная машина оказалась очень медленной.

«Все осужденные по этим статьям осуждены незаконно, несправедливо, они должны быть освобождены!» — горячится академик. «Я не могу с вами согласиться», — настаивает генсек. Сахаров продолжает просить освободить «людей, осужденных за убеждения». Он слышит по голосу Горбачёва, что тот не склонен уступать, и, опасаясь, что сейчас генсек резко откажет, сказав, что политзаключенных нельзя освобождать, прекращает разговор. «Еще раз спасибо и до свидания», — говорит он и кладет трубку. Боннэр бросается звонить своей подруге Галине, бывшей жене поэта Евгения Евтушенко.

Примерно через полтора часа Сахаров отходит от пережитого и говорит: «Обедать все-таки надо, я пойду за хлебом». Он открывает дверь и видит: ни милиционера, ни стола со стулом. Пост охраны ликвидировали одновременно со звонком из Москвы.

К вечеру телефон в горьковской квартире звонит не переставая. «Как хорошо было жить без телефона», — шутит Сахаров.

Супруги пытаются понять, зачем Горбачёву понадобилось звонить лично, и у них нет ответа. «Наверное, хотел показать, что это он настоял на его возвращении» — так позже будет предполагать Александр Яковлев. «Поступок нетривиальный», — констатирует Сахаров.

Они решают ехать обратно 22 декабря: во-первых, по прогнозу должно немного потеплеть, а во-вторых, в этом есть некая магия чисел — их выслали 22 января, а вернутся они 22 декабря. Еще до отъезда из Горького их навещает лично новый глава советской Академии наук Гурий Марчук, чтобы сообщить, что Сахаров будет восстановлен на работе — в Институте физики.

23 декабря 1986 года в 7:30 утра поезд с Сахаровым и Боннэр прибывает на Ярославский вокзал Москвы. Их встречает огромная толпа: знакомые, поклонники и иностранные журналисты.

Декабрь в Алма-Ате

В ноябре 1986 года Горбачёв вызывает к себе члена политбюро Динмухамеда Кунаева — первого секретаря казахстанской компартии. В прошлом он был одним из самых влиятельных руководителей советских республик — всё из-за своей близости к Брежневу. В 1950-е Брежнев сам был руководителем Казахстана, а Кунаев при нем возглавлял правительство. Но теперь Кунаеву 74 года, и Горбачёв планирует отправить его на пенсию как представителя ушедшего поколения.

Кунаев пытается убедить Горбачёва, что в республике все прекрасно, ничто там не напоминает рашидовский Узбекистан, а если и есть какие-то жалобы, то все это происки премьер-министра Нурсултана Назарбаева. Вообще, его надо бы отправить в какую-нибудь дальнюю страну послом, просит Кунаев. Очевидно, он понимает, что 46-летний Назарбаев — явный кандидат в его преемники и наверняка нравится энергичному Горбачёву, поэтому сразу пытается нейтрализовать опасного соперника.

Но Горбачёв заявляет, что ситуация сложнее: против Кунаева в ЦК накопилось много доносов от подчиненных — они жалуются, что он приближает сплошь земляков и родственников.

«Покрываете людей, которые должны нести ответственность за злоупотребления, встали на путь гонения неугодных. <…> Раз вопрос стоит так, считаю, что наш разговор с вами надо продолжить на заседании политбюро с приглашением всех членов бюро ЦК компартии Казахстана», — наседает Горбачёв.

Кунаеву два раза объяснять не надо. Он прекрасно понимает, что генсек хочет устроить общественное судилище, на котором его подчиненным будет предложено обвинить казахстанского руководителя во всех грехах, а они, зная настрой Горбачёва, наверняка не пожалеют сил и не оставят от Кунаева живого места.

«Да нет, не надо, — просит он. — Буду уходить». «Это, наверное, правильный шаг. Вы проявили бы мудрость и реализм», — хвалит Горбачёв, довольный тем, каким сговорчивым оказался политик-тяжеловес из Казахстана.

Уходя, Кунаев заговаривает о возможном преемнике: «Сейчас некого ставить, тем более из местных казахов. В этой сложной ситуации на посту первого секретаря должен быть русский», — предлагает он. Так этот диалог спустя годы будет вспоминать сам Горбачёв. Он, естественно, соглашается, хоть и понимает, что Кунаев старается не допустить до власти Назарбаева.

В качестве нового руководителя подбирают 59-летнего Геннадия Колбина — его рекомендует Эдуард Шеварднадзе, они много лет работали вместе в Грузии, и Колбин был у Шеварднадзе вторым секретарем. Задачу ему ставят очень четкую — такую же, как недавно Ельцину: зачистить местную элиту от людей прежнего руководителя.

Отставка Кунаева и назначение Колбина вызывают очень негативную реакцию у многих казахов. Дело в том, что национальный состав населения в Казахстане в 1980-е довольно сложный: казахов и русских — примерно по 40% населения (по 6,2 миллиона человек), при этом казахи живут в основном в сельских районах, а русские — в городах.

Именно при Кунаеве, в 1970-е и 1980-е, в республике развивается образование, в большинстве вузов существуют русскоязычные и казахскоязычные отделения. Студенты казахских отделений, как правило, выходцы из деревень на юге страны, они живут в общежитиях, своего рода гетто, мало общаются с русскими и зачастую ощущают себя людьми второго сорта.

После того как по радио сообщают о том, что на место Кунаева назначен «пришлый» Колбин, человек, который никогда не жил в Казахстане, студенты начинают возмущаться. На самом деле это обычная советская практика: большинство прежних партийных руководителей Казахстана были не местными и, как правило, русскими. Но студенты, выросшие при Кунаеве, конечно, этого не помнят. 17 декабря они выходят на главную площадь Алма-Аты — в этот момент она называется площадью Брежнева. У них с собой плакаты «Мы хотим сами управлять собой», «Каждому народу — свои вожди», «Да здравствует Казахстан!», «Требуем независимой политики», «Нет диктатуре Москвы!».

Даже спустя несколько десятилетий остается неизвестным, кто был организатором протестов — и не помогали ли студентам люди из окружения Кунаева. Очень похожие выступления уже случались в Казахстане в 1979 году. Тогда в политбюро обсуждался вопрос о создании на севере Казахстана немецкой автономии. Дело в том, что еще в годы Второй мировой войны была ликвидирована существовавшая тогда Автономная Социалистическая Советская Республика Немцев Поволжья, а почти все советские немцы были депортированы в Казахстан. К концу 1970-х их в республике насчитывалось 900 тысяч, это около 6,2% населения. Комиссия ЦК во главе с Андроповым рекомендовала создать немецкую автономию, выделив четыре района в трех областях Казахстана. И тогда сразу в двух областных центрах (причем в тех, где доля казахского населения была достаточно мала) прошли акции протеста. Москва не только не решилась подавлять их, а, наоборот, прислушалась к протестующим и отказалась от планов создания немецкой автономии. Из-за этого появилась даже конспирологическая версия, что у Кунаева и людей