Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Рейган отказывается от итоговой пресс-конференции, чтобы сразу лететь домой. А Горбачёв, наоборот, идет к журналистам. Он ведь планировал в случае провала ославить Рейгана на весь мира как обманщика.

«Он очень злился, — будет вспоминать посол Добрынин, который ехал в машине вместе с Горбачёвым, — ему не терпелось на пресс-конференции обвинить во всем Рейгана. А мы — те, кто был рядом с ним, — старались его успокоить».

Генсек заходит в огромный зал пресс-центра, где его ждет больше тысячи журналистов. В первом ряду сидит Раиса. Все немедленно затихают. Горбачёв в своих воспоминаниях будет уверять, что его потрясла именно тишина. «В лицах этих людей передо мной как бы предстал весь человеческий род, который ждал решения своей судьбы. В это мгновение ко мне пришло истинное понимание того, что произошло в Рейкьявике и как нам надлежит действовать дальше».

И он делает невероятное: описывает произошедшее только что как фантастический прорыв, как беспрецедентный успех. Впервые в истории СССР и США оказались настолько близки к соглашению. И неважно, что в итоге они не сумели ничего подписать. «При всем драматизме Рейкьявик — это не поражение, это прорыв», — нагло уверяет Горбачёв.

Зал рукоплещет. Раиса в первом ряду плачет от счастья.

Это первый международный триумф Горбачёва. Впервые в жизни он ощущает себя рок-звездой. В Рейкьявике он не сумел переиграть Рейгана на переговорах, но отобрал у него лавры главной голливудской звезды.

Он летит в Москву и там как будто переодевается в свой прежний костюм — генерального секретаря советской компартии. На заседании политбюро он продолжает клеймить американского президента: «В лице Рейгана нам пришлось вести борьбу в Рейкьявике не только с классовым противником, но и с таким его представителем, который характеризуется чрезвычайным примитивизмом, пещерным обликом и интеллектуальной немощью. <…> Когда Рейган прощался со мной, то даже не мог мне взглянуть в глаза».

Потом он успокаивает своих коллег: «Пока не надо суетиться, время работает на нас».

Пельмень в моде

Саммит в Рейкьявике — главная новость в СССР. Неожиданно оказывается, что США больше не враг. Осенью 1986-го Джоанна снова приезжает в Советский Союз и наблюдает происходящие тут перемены. Ее друзья превращаются в звезд: их приглашают выступать на большие площадки, у них появилась возможность давать легальные концерты.

Джоанна делает черно-белые футболки с надписями по-русски и по-английски «Save the World» и «Спасем мир» — специально для нового концерта «Кино». А Витя приглашает Джоанну на сцену и просит ее спеть с ним песню. Еще недавно даже общаться с иностранцами было предосудительно, а уж выступать с ними на одной сцене — тем более. Джоанна, например, все еще опасается, как бы чего не вышло. Но Цой в бунтарском настроении, а скорее всего, он уже понимает, что дружба с американцами больше не под запретом. Наоборот, это теперь разрешено.

«Давай мы все наденем эти футболки на завтрашний концерт во Дворце молодежи, а сам концерт посвятим миру, — предлагает Витя, получив свою футболку. — И ты, Джо, должна выйти на сцену с нами и спеть одну из своих песен по-английски».

В самом жесте, конечно, очень много символизма: в этот момент Виктор Цой и Джоанна Стингрей фактически повторяют жест Джона Леннона и Йоко Оно, которые пели «Give Peace a Chance» 15 лет назад. И всего полтора года прошло с тех пор, как Майкл Джексон и компания спели «We Are The World». Спасать мир в этот момент не стыдно — наоборот, это модно и благородно. Это уже не считается глупым — и еще не кажется пошлым.

На этом концерте, где Цой впервые поет с Джоанной, в зале выделяется группа «взрослых людей». Как описывают их остальные зрители, это хорошо одетые мужчины около 40 лет, они очень заметны на общем фоне. Их, конечно, никто не узнаёт — пока. Это известный в СССР кинорежиссер Сергей Соловьёв, недавний участник бунтарского съезда в Кремле. Он еще сыграет важную роль в судьбе рок-клуба. И еще бóльшую — в жизни Цоя.

Виктор Цой — совсем не политизированный поэт. Как раз летом 1986 года, вскоре после памятной поездки в Киев, он пишет песню «Хочу перемен». Впрочем, особой популярностью она не пользуется, и сами музыканты группы «Кино» иронично в разговорах между собой называют ее «Пельмень»: «Ну что, будем петь «Пельмень» или не будем?» — спрашивает Цой друзей перед концертом, расскажет потом журналист Артемий Троицкий. «Я ее написал давно, когда еще и речи не было ни о какой перестройке, и совершенно не имел в виду никаких перестроек», — рассказывает Цой в одном из интервью. При этом, отвечая на вопрос «Что вызывает у вас протест?», заданный корреспондент самиздатовского журнала о рок-музыке, немногословный Цой отвечает: «Всё!»

Тот факт, что «Red Wave» дошла до Горбачёва, производит огромный переполох среди советских чиновников от культуры. Представители студии «Мелодия» разыскивают Гребенщикова, чтобы сообщить: принято решение выпустить его пластинку, но перед этим все песни должны быть утверждены худсоветом.

Борис приезжает представлять свое творчество, но его даже не пускают на заседание, он сидит в коридорчике, пока чиновники принимают решение. Впрочем, в худсовет входят еще и творческие работники — и даже несколько знаменитостей, например поэт Андрей Вознесенский. Когда-то его, совсем юного, громил Никита Хрущёв в Кремле, а теперь он уже сам классик советской литературы. А еще в худсовете — певица Алла Пугачёва. Они давно знакомы: Вознесенский написал слова, наверное, самой знаменитой ее песни «Миллион алых роз». Теперь Вознесенский и Пугачёва вместе защищают творчество «Аквариума» перед начальством. Более того, 53-летний Вознесенский вскоре напишет статью в «Огонек», где очень высоко оценит стихи Гребенщикова и назовет его своим преемником в поэзии. 

Но не все так просто. Всем рокерам, чьи песни вошли в «Red Wave», звонят и делают несколько предложений. Первое — подписать письмо, осуждающее Джоанну Стингрей за то, что она украла их песни и опубликовала их без согласия авторов. Раз на обложке «Red Wave» написано «4 Underground Bands from the USSR», теперь советским чиновникам надо доказать, что никакие это не подпольные группы, а, наоборот, очень популярные. А американка пыталась очернить советскую действительность и оклеветать социалистическое государство.

Вторая часть предложения — легальные выступления, выпуск альбомов на государственной студии звукозаписи «Мелодия», концерты по всей стране.

Вроде бы ничего страшного: именно такой была договоренность между ленинградскими музыкантами и американкой. Джоанна с самого начала предлагала друзьям валить все на нее. Однако музыканты реагируют по-разному. Цой звонит Курёхину, чтобы посоветоваться: «Я на даче с Борисом, и он говорит, что завтра с утра мы должны вместе подписать письмо. Что мне делать? Я не хочу ничего подписывать против Джоанны и в то же время не хочу расстраивать Бориса». «Да ты что, совсем охренел?! — орет на него Курёхин. — Сейчас же уходи оттуда и на первом же автобусе возвращайся в город!»

В итоге