Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— А Валуев где? — удивился я, не увидев прибывшего в Нижний Новгород дворянина, который вместе с Паулиновым измысливал разные интересные хитрости по части пушкарского дела, иногда на основе моих подсказок. В прежней жизни на военной кафедре из меня офицера-артиллериста готовили, правда, в памяти с того времени осталось не так уж много, но что мог подсказывал.

— Принимает очередной «товар», — невесело усмехнулся Паулинов. — Я-то человек простой, меня и по матери послать можно, а он дворянин московский, когда он спорит, его слушают.

С этими двумя я мог быть уверен в своей артиллерии, даже если она будет такой, как говорил Паулинов, с бору по сосенке, однако они уж точно выжмут из неё всё, что можно. А после ещё пять капель сверху.

— С Валуевым, поди, спорить опасаются, — пока ехали с пушкарского двора дальше по делам, заметил Мосальский. — Он если что не так и за пистолет взяться может.

Князь намекал на то, что именно Валуев застрелил первого самозванца, когда тот пытался отговориться от насевших на него дворян с боярами под предводительством моего дядюшки. Именно Валуев тогда имел смелость достать из-за кушака пистолет, и бросив в лицо самозванцу «Нечего с тобой, нехристем, разговоры разводить» или что-то в том же духе даже князь Скопин уже точно вспомнить не мог, выстрелил в него в упор. Ну а дальше уже тело таскали в скоморошьей маске по всей Москве.

Были в строительстве войска и неожиданности, причём такие, с которыми я порой не знал что и делать. К примеру, в один день я услышал на крыльце воеводской избы, где проводил дни и часто засиживался до ночи топот сапог и говор такой, услышать который уже и не думал.

— Княже, — вошёл из сеней избы в мою палату Зенбулатов, — тут литва к тебе пожаловала.

— Литва? — не понял я. — Какая ещё литва?

— Служилая, — ответил тот, не моргнув и глазом, — говорят, тутошние они, до тебя, княже, пришли с челобитьем.

— Ну раз пришли, — кивнул я, — пусти их.

Из сеней в мои палаты, где кроме меня находился сейчас один лишь Репнин, князья Мосальский с Пожарским катались по городу, решая многочисленные вопросы, которые нужно было решить прямо сейчас, а лучше бы ещё вчера, вошли трое в знакомого кроя литовской одежде. Богатой, но видно чиненной уже не раз.

— Челом бьём тебе, княже, — поклонился старший среди них, и остальные не отстали от него, — ото всей служилой литвы, что в Нижнем Новгороде обретается.

— И сколько вас? — спросил я первое, что в голову пришло.

— Три сотни с лишним воинских людей, — ответил мне старший, — да иные подженились здесь и детей завели, но дети малолетние ещё.

Следующим вопросом я хотел задать, откуда они, но снова выручила память князя Скопина, да и сам кое-что понял, без подсказок. Далеко не всех литовских людей отпустили тогда со мной, лишь тех, кто в самом деле выкупиться мог. Других же, у кого на выкуп денег не было и не предвиделось, отправили подальше, хорошо ещё не за Урал-камень. Тот же Константин Вишневецкий два года в Костроме просидел, пока не выкупился, чтобы сразу же вернуться и примкнуть в войску второго вора, откуда сбежал, когда развалился Тушинский лагерь, а сам вор отправился в Калугу.

— Мы не только нижегородские, — продолжил старший литовец, — но и муромские, и костромские, и казанские, и хлыновские. Отовсюду готовы идти под руку твою, как узнали, кто во главе нового ополчения стоит.

Я понял, куда он клонит, и высказался в ответ предельно осторожно. Тут каждое слово имело свою цену и платить её, возможно, придётся кровью.

— Я уже не великий князь литовский. — Вести из Вильно уже донесли, что моё отречение было обнародовано ещё до тамошнего нового года, который наступал, как мне было привычно первого января, и теперь собирается новый элекционный сейм, чтобы выбрать великого князя. — Да и на Москве царя нет, и власти никакой, отчего же вы не уехали на родину к себе? Вряд ли кто вам бы противиться стал.

— Были такие, кто и уехал, — кивнул старший литовец, — да только остались православные, кто в унию или католицкую веру не перешёл. К тому же, как уже сказал, семьи завели иные, те, кто не в Смоленскую кампанию, а прежде ещё в полон угодил да выкупиться не смог. Иные тут с самых Добыничей сидят, потому как и после воли, данной первым самозванцем, не пожелали покидать эти земли и ехать к нему в Москву. А есть те, кто поехал, да после вернулся снова под конвоем.

Литовец усмехнулся, правда, не очень весело. Видимо, он как раз и был из вторых.

— Много ли среди вас тех, кто конному копейному бою обучен? — спросил я. — И тех, кто в выбранецких или иных пеших хоругвях служил?

— Бывших гусар немного будет, — задумавшись, ответил литовец, — десятка два наберётся. Остальные в панцирных хоругвях служили. Из выбранецких или иных пеших тоже есть люди, но сколько, вот так сейчас не скажу.

А ведь это подарок судьбы. Пускай и литовские люди, но давно уже обжившиеся в России, не желающие покидать её даже в нынешнее смутное время, православные, что важно. И воевать им придётся не с вчерашними товарищами по оружию, что, пожалуй, ещё важнее, но со шведами, к которым вряд ли кто среди них питает тёплые чувства. Потому и доверие к ним будет, пускай они и из Литвы родом.

— Пиши, — обратился я к ближайшему дьяку, который тут же взялся за перо, готовый записывать каждое слово. — Учредить среди выборных конных сотен особые копейщицкие, в них отбор вести тех, у кого конь добрый да броня крепкая да справа воинская добрая. Особо запиши, по окончанию верстания в копейные сотни, изготовить для них копья для конного боя. Десятниками в тех сотнях ставить служилую литву в нужном числе, а воеводой копейщицким поставить… — тут я замялся, потому что забыл даже имя старшего литовца узнать.

Но тот ничуть не смутился и назвал себя.

— Яромир Рекуц, — представился он, — дворянин герба Лелива.

Наверное, заминка в его