Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
— В гусарах служил? — тут же спросил у него я.
— Служил товарищем в гусарской хоругви пана Станислава Мнишека, — не без гордости ответил литовец по имени Яромир Рекуц. — Пленён по Добрыничами, отправлен по воле царя Бориса в Нижний Новгород, потому как денег на выкуп не имел. Имение заложил, чтобы гусарскую броню да справу да коня купить.
— Хотел, значит, в нашей земле поправить положение своё, — мрачно заметил, глядя на него Репнин, — да не вышло.
— Не вышло, — кивнул Рекуц, — и после того, как царевич на престол воссел и многие вернулись в Москву лишь ненадолго лучше стало. Был у меня тогда и аргамак, и броня новая, и сабля булатная, и пара пистолетов немецкой работы с золотой насечкой, и даже шуба соболья, как у знатного боярина. Да всё отняли, когда убили самозванца, — во второй раз он уже вора царевичем звать не стал, мрачные взгляды, которые бросал на него Репнин, сделали своё дело. — Едва не босым меня сюда вернули на вечное поселение.
— Будет снова у тебя и конь добрый, — заверил его я, — хотя и не аргамак, и броня, и оружейная справа. Отбери людей, кто копейному бою навычен, станешь командовать в ополчении конными копейщиками.
— Так ведь со времён Иоанна Васильича, деда Грозного, не стало у нас их, — удивился Репнин.
— Надобности в них не было, — ответил я, — вот и не стало, теперь же, в войне со свейскими немцами, снова пришла надобность. А служилая литва их обучит.
В этом не было ничего странно для воеводы. Литовские «иностранные специалисты» ничем не хуже любых других, даже получше будут, потому что по-русски говорить все давно умеют, хотя говор литовский в их речи всё равно слышен. От него никак не избавишься.
— Поставить служилую литву на жалование, — добавил я приказ под запись дьяку. — Выборным платить по разряду полному, остальным по тем разрядам, к которым они примкнут по службе.
Конечно же, войско, даже народное ополчение, приходилось не только снабжать припасами, фуражом, когда и конями, и даже оружием с бронями, но и платить ратникам тоже. За идею воевать с врагом, конечно, готовы были многие, но как показали когда-то в фильме «Александр Невский», купцы вовсе не готовы были открывать свои лавки и отдавать всё ополченцам за так. На коней, воинскую справу, оружие, да просто на житьё ратникам, особенно из служилых людей, детей боярских с дворянами, нужны были деньги. А взять их тем было просто неоткуда. Многие в ополчении были пустоземцами, у кого вроде и земля есть, да крестьян на ней либо нету вовсе либо так мало, что возделывать они могут лишь крохотную часть той земли, чтобы прокормить себя и семью, никакого дохода такие поместья не приносили. Большая часть пустопоместных дворян отправлялась служить в солдатские полки и стрелецкие приказы, и лишь те, за кого могли поручиться товарищи, либо кому такие же дворяне собирали деньги с миру по нитке на коня да оружие с бронёй, отправлялись в сотни. Правда, среди выборных, из кого я собирался делать конных копейщиков, вроде польских гусар, таких не было вовсе. Иные же дети боярские пустоземцы шли в конные самопальщики, конечно, за них тоже должны были поручиться, что они обучены стрельбе из долгой пищали, тогда они получали из ополченческой казны денег на мерина и лёгкую броню. Пищаль и сабля у них как правило была своя, но попадались и те, кто владел одной лишь саблей, таких, несмотря на свидетельство, сперва проверяли и если они оказывались достаточно навычны в обращении с нею, то их зачисляли в самопальщики и выделяли деньги на коня и броню. Были и те, кто не показывал себя, тогда поручителей штрафовали, а самого провалившего проверку бедолагу отправляли служить в пешие копейщики. Большие такие нигде пригодиться не могли, даже в стрельцы их никто не брал.
Людей в ополчении хватало, как хватало и оружия, и брони. В Нижний Новгород стекались товары со всего света, здесь можно было найти и немецкие пистолеты, и персидские сабли, и английские с голландскими сукна, и китайские шёлк, и, наверное, вообще всё, что душа пожелает. В Туле на казённых оружейных заводах, учреждённых ещё при Фёдоре Иоанновиче, делали пищали и слали обозами через Рязань и Касимов. Ляпунов теперь открыто поддерживал ополчение и даже слал рязанских детей боярских в наше войско, чтобы обучаться копейному бою, да и тех, кто поплоше тоже слал, потому что они обузой висели на его плечах, а в ополчении их к делу приставляли, но главное бремя содержания таких пустоземных дворян и детей боярских перекладывалось уже на нашу казну. В Касимовском ханстве, несмотря на малую смуту, никто уж точно шведов поддерживать не собирался, так что обозы проходили спокойно, тем более что почти на самой границе их встречали отряды муромского воеводы Алябьева.
А вот в чём был серьёзный недостаток, так это в конях. Особенно в тех, что записываются в разрядных книги, как кони добрые, не говоря уж о такой ценности как аргамаки. Своих коней в России, конечно, содержали, и были большие конюшни как в самом Нижнем Новгороде, так и в других городах, поддержавших ополчение. Вот только этих лошадей едва хватало на тех дворян и детей боярских, что служили в городах, о том, чтобы отправлять в ополчение для безлошадных самопальщиков, доказавших свою ловкость в обращении с долгой пищалью, и прочих бедных конных ратников, хотя бы какую-то часть их не было и речи. Когда начнётся война, кони будут гибнуть так же как люди, и где брать новых, не очень понятно. Вся вроде бы запрещённая настрого ещё при Годунове «донская торговля» лошадьми сейчас и вовсе прекратилась, потому что донские казаки, гнавшие на рынки уведённых у татар коней, сейчас шли за своим атаманом Иваном Заруцким и вряд ли ходили в походы на степь за татарскими табунами. Потому вся надежда была лишь на ногаев, которые по весне, как конский корм поспеет, должны пригнать свои табуны.
— Князь Урусов из ногаев будет, — высказался по этому поводу князь Пожарский, — надобно бы через него сообщить в их орду, чтобы гнали коней нам, а не к Москве.
— И сколько они пригнать могут? — спросил я.
Тут память князя Скопина
