Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд

Он раскрыл папку, показывая графики и фотографии.

— Но главное — вот.

Следующая бумага оказалась коносаментом из ленинградского порта.

— Груз прибыл одним пароходом со мною. Самолёт Северского СЕВ-3. Двухместный истребитель. Разобран, упакован в ящики. Завтра будет в Москве. С ним же едут ящики с нашим макетом.

Последняя новость порадовала меня не меньше, чем прибытие самого Яковлева. Имея полноразмерный макет, мы можем начать изготовление опытного самолета. Силовая схема давно готова, агрегаты подобраны и ждут своего часа.

А самолет Северского — это вообще джекпот. Не чертежи, не теории — живой, осязаемый аргумент. Металлический хищник, который можно потрогать руками, поднять в воздух, сравнить с нашим деревянно-полотняным «ишачком».

— Отлично, Саша. Просто отлично.

Рука потянулась к телефону.

— Устинов? Срочно. Груз с маркировкой «Северский», прибывающий из Ленинграда, немедленно перебросить на Ходынку. На территорию Завода номер один. Вскрывать только в моём присутствии. Выполняй.

Положив трубку, повернулся к Яковлеву.

— Завтра едем на завод. Пора встряхнуть это сонное царство дерева и полотна.

* * *

На следующее утро мой вишнёвый «Студебеккер» притормозил у проходной Авиазавода № 1. Охрана, уже привыкшая к диковинной машине, козырнула без лишних вопросов.

Ходынка встретила привычной симфонией: гулом моторов на испытательном поле, визгом фрез в механическом цехе, густым запахом эмалита и авиационного лака. Здесь, на этих квадратных километрах, билось сердце советской истребительной авиации. Вот только билось оно вчерашним ритмом. Наш старейший авиазавод, устроенный еще до революции на базе велосипедной фабрики «Дукс», мог похвастаться самыми квалифицированными работниками в нашей авиационной отрасли, и… очень консервативными взглядами на авиапроизводство.

У сборочного цеха уже ждали. Директор Воронин — грузный, с настороженным взглядом человека, чувствующего ветер перемен. Рядом — главный инженер Дементьев и начальник производства Гудков — родной брат того самого Гудкова, что в известной мне истории участвовал в создании ЛаГГа. Инженерная верхушка завода, привыкшая к размеренному течению плановых показателей.

— Товарищ Брежнев, — Воронин первым шагнул навстречу, протягивая руку. — Рады видеть. Груз доставлен, ящики в третьем ангаре.

— Пойдёмте.

Ангар был залит солнечным светом, падавшим через высокие окна. В центре, на деревянных козлах, громоздились три огромных ящика из светлой американской сосны. Рядом, ожидая команды, топтались рабочие с ломами и гвоздодёрами.

— Вскрывайте, — кивнул старшему. — Аккуратно. Гвоздодёром, не ломами.

Доски затрещали. Посыпались опилки, пахнуло консервационной смазкой. Когда упала передняя стенка первого ящика, в ангаре повисла тишина.

Даже в разобранном виде самолёт Северского производил впечатление. Серебристый фюзеляж, отливающий холодным металлическим блеском. Крылья с характерным изломом, упакованные отдельно. И главное — обшивка. Идеально гладкая, словно отполированная, без единой выступающей заклёпки.

Подойдя вплотную, провёл ладонью по дюралевой поверхности. Холодная, как змеиная кожа. И такая же совершенная.

— Видите? — обернулся к заводским. — Потайная клёпка. Ни одна головка не торчит. Воздух обтекает эту машину, как вода — рыбу.

Воронин переглянулся с Дементьевым. Оба выглядели озадаченными.

— Разрешите взглянуть, товарищ Брежнев? — главный инженер шагнул ближе, профессионально ощупывая стыки панелей. — Хм. Зенкованные отверстия… Заклёпки с потайной головкой… Это же какая точность нужна!

— Именно. А теперь пойдёмте.

Мы прошли в соседний цех, где на стапелях стояли два полусобранных опытных И-16. Приземистые, лобастые машины с характерной «гофрой» на капотах. Рабочие, склонившись над фюзеляжами, деревянными киянками выколачивали какие-то детали.

— Смотрите внимательно.

Подведя инженеров к ближайшему «ишачку», указал на обшивку металлического капота двигателя.

— Вот ваша работа. Видите заклёпки? Торчат, как прыщи на подростковой физиономии. Каждая — это сопротивление воздуха, а значит — потерянные километры скорости. А здесь…

Моя рука скользнула по деревянному борту И-16

— Перкаль на эмалите. Ткань, пропитанная лаком. На скорости свыше четырёхсот она начинает «дышать», вибрировать. Теряем ещё десять-пятнадцать километров.

Воронин побагровел.

— Товарищ Брежнев, мы работаем по утверждённой технологии! Чертежи Поликарпова…

— Чертежи Поликарпова — это вчерашний день, — жёстко оборвал его. — Надо отходить от этого старья, переключаться на новые стандарты,культуру производства и правильное оборудование. Которое мы начинаем внедрять прямо сегодня.

Из портфеля появилась папка с технической документацией — та самая, что везли через океан.

— Гидравлические прессы для штамповки обшивки. Оснастка для потайной клёпки. Плазово-шаблонный метод раскроя. Всё это уже едет из Америки. Ваша задача — подготовить площади и людей.

Дементьев склонился над чертежами, жадно впитывая информацию. В его глазах загорелся профессиональный азарт.

— «Резиновый штамп»… — пробормотал он. — Очень интересно! Никакой ручной выколотки. Деталь за деталью, серийно…

— Именно. ЭНИМС получит задание на копирование прессов. Наркомтяжпром обеспечит металл. А вы, товарищ Воронин, — повернулся к директору, — обеспечите внедрение. Лично отвечаете.

Директор судорожно сглотнул, но кивнул.

— Сделаем, товарищ Брежнев.

— И вот ещё что.

Подойдя к разобранному «Северскому», похлопал ладонью по фюзеляжу.

— Через неделю эта машина должна летать. Соберёте, облетаете, доложите. А потом мы устроим показательный бой. Ваш деревянный «ишачок» против этого металлического американца. И посмотрим, чья школа права.

В ангаре повисла тишина. Заводские переглядывались, не решаясь возразить. Яковлев едва заметно улыбался, понимая мой замысел.

Через шесть дней самолет Северского был полностью собран и облетан. Александр Николаевич догадался положить в ящики инструкции на русском языке — правда, старорежимном, с «ятями» — но все равно, очень пригодившиеся нашим рабочим и техникам.

* * *

Совместные испытания были назначены на 22 июля. Центральный аэродром имени Фрунзе встретил нас предрассветной тишиной. Солнце едва показалось над горизонтом, заливая лётное поле косыми лучами. Аэродромные «колдуны» — конусообразные, похожие на большие «чулки» тканевые рукава, закреплённые на вертикальном стержне — едва-едва колыхались под утренним ветром. Идеальная погода для полетов: штиль, высокая, «сто на сто» видимость, и ни единого облачка.

На наблюдательной площадке у кромки поля собралась вся верхушка советской авиации. Яков Алкснис, командующий ВВС РККА, стоял чуть впереди, заложив руки за спину. Рядом — массивная фигура Туполева, прибывшего сейчас в статусе главы ГУАП. А чуть поодаль, нервно теребя кепку, топтался Николай Поликарпов.

«Король истребителей» выглядел будто бы постаревшим. Под глазами залегли тени, лицо осунулось. Видно было, как сильно переживал он за успех поединка. Зато Чкалов был в ударе. Комбриг стоял у своего И-16, похлопывая ладонью по голенищу сапога, и излучал такую уверенность, что она казалась почти осязаемой. На меня он смотрел с плохо